Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим
А вот Искра… Искра после заводского разлома сидела под грудиной как щенок на поводке: дёргалась, поскуливала и рвалась наружу при любом подозрительном звуке. Хозяину, в конце концов, виднее. Я отпустил её. На полсекунды. Спустил с поводка буквально на миг — как приоткрывают кран с кипятком, только проверить, горячий ли.
Воздух в лавке загустел и загудел, как трансформаторная будка. Из меня плеснуло синим — коротко, хлёстко, без пламени и драмы. Витрина передо мной пошла тонкими трещинами: сначала одна дорожка, потом перекрёстки, потом целая паутина. Лопнула лампа под потолком. Треснуло стёклышко в часах с кукушкой, и сама кукушка выкатилась на пол‑оборота, заклинила и осталась стоять, склонив голову, — единственный свидетель с деревянным лицом.
«ПАССИВНЫЙ НАВЫК „ИСКРА ПУСТОТЫ“ — ИМПУЛЬС 0,2 %. СТАТУС: НЕСТАБИЛЬНО. ЗАФИКСИРОВАНО РАЗРУШЕНИЕ СТЕКЛЯННЫХ ПОВЕРХНОСТЕЙ: 3. УГРОЗА ХОСТУ: ОТСУТСТВУЕТ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПОПРОЩАЙТЕСЬ И ПОКИНЬТЕ УЧРЕЖДЕНИЕ».
Ломбардщик побелел. Качественно, ровно: лысина, уши, даже родинка посерела. Лупа сползла у него с лба набок, как свалившаяся корона. Кот исчез — я и не заметил куда, просто на прилавке мгновенно стало пусто, остались вмятины на ткани.
— Погодите, — хрипло сказал ломбардщик и нырнул под прилавок.
Я приготовился ко всему: дробовику, святой воде, звонку в полицию. Мужик вытащил кассовый ящик, вывалил его на прилавок и начал упихивать деньги в полиэтиленовый пакет с логотипом «Пельмени „Богатырские“». Пельмени, судя по всему, были съедены ещё в прошлом квартале.
— Сто пятьдесят, — говорил он прерывисто, как человек, спускающийся по лестнице в темноте. — Тут всё. Всё, что есть. Забирайте. И амулет забирайте, он… он ничей уже! Пропавший! Списанный! Только не надо… этого… ещё раз. Пожалуйста.
— Я вообще‑то продать хотел, — заметил я.
— Продано! — он утопил в пакет последние купюры так, будто тушил ими пожар. — Сто пятьдесят тысяч — и продаём, и покупаем, и что угодно! Счастливо! Заходите! То есть не заходите!
Футбол в телевизоре продолжал бубнить, но его уже никто не слушал. Я взял пакет и амулет, поблагодарил, кивнул кукушке — свидетель заслужил уважение — и вышел под серое небо. За спиной хлопнула дверь, колокольчик коротко позвякал вслед, прощаясь и как бы рекомендуя не возвращаться.
На углу я пересчитал добычу. Ровно сто пятьдесят тысяч.
«Ты пришёл сюда за тридцать, — сообщил Тишина. — Ты уходишь отсюда со ста пятьюдесятью. В деловом мире это называется „жёсткая переговорная позиция“.»
— Я создал атмосферу.
«Ты сломал кукушку».
— Кукушка — рабочие потери. Зато у меня есть деньги на сгущёнку, — я убрал пакет во внутренний карман, туда, где обычные люди носят кошельки, а я раньше носил кристаллы ядра. — И на всё остальное.
«Всё остальное» тоже требовало списка. Еда, по‑человечески, а не печеньем. Обувь: мои кроссовки после заводского подземелья выглядели как свидетельство о смерти. Телефон. А дальше — главное. Дальше — разломы. Заводской я вычистил до нитки, осталось ждать, пока мана сгустится заново, а любые другие порталы города для человека без корочки закрыты. Без лицензии охотника в приличный разлом не пустят, а в неприличный — тем более.
И вот тут начиналась красота моего положения. По всем базам государства я не существовал. Сфера инициации при встрече со мной предпочла самоуничтожиться, ранга мне никто не выдал, и в реестрах ОГО я значился в лучшем случае сноской «инцидент, разбирательство». Идти оформляться заново, официально, под фамилией Громов — значит добровольно подставить лоб под микроскоп. Фамилия уже висела на каком‑нибудь рапорте, а рапорты, будьте уверены, сами себя не съедят.
Значит, нужен человек, который делает документы. И у меня было на примете целое консульство таких людей — видел его ещё вчера из окна маршрутки. Жило это консульство в моём же районе, поминалось в разговорах у гаражей и называлось коротким словом «гопники».
Я собирался искать исполнителя по объявлениям. Судьба решила сэкономить мне газету.
* * *
Своих гостей я приметил ещё от поворота — троих у моего подъезда. Двор как двор: ржавая карусель, турник, согнутый чьим‑то личным рекордом, лавочка с выжженными инициалами. Трое на этом фоне смотрелись органично, как голуби на проводах.
Первого я узнал сразу. Виктор: кожанка не по погоде, гайка в ухе, шея в полторы моих, походка человека, который считает любой двор своей вотчиной — включая федеральные трассы. Я помнил эту публику по прошлой петле: тогда наш разговор случился на остановке у вокзала и закончился лёгкой атлетикой. Виктор кувыркался, его коллеги лежали, а я опаздывал на поезд. Напоследок он крикнул мне: «Ты ещё пожалеешь, щенок!» Полгода спустя жалел он сам — взахлёб, стоя на коленях. Слова, как выяснилось, имеют срок годности.
Второго звали, как я узнал позже, Желя. Амбал с лицом, на котором мысли не задерживались дольше гостей в будний день. Жевал семечки прямо у подъезда и мусорил шелухой в лужу.
Третий — щуплый парень в очках, с рюкзаком, который он прижимал к животу обеими руками, как наседка. Вид у него был такой, будто его в детстве покусали роутеры, и с тех пор он осторожен с людьми, зато очень умеет с железом.
Они меня заметили. Виктор отлепился от стены, размял шею — хрустнуло, как толстая ветка, — и пошёл навстречу по учебнику: плечи развёрнуты, руки чуть от бёдер, на лице заготовлена улыбка вымогателя. До меня оставалось шага три, когда он заглянул мне в лицо.
И тут система сработала сама.
'АВТОМАТИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ АНОМАЛИИ: АКТИВИРОВАН.
ГЕНЕРАЦИЯ ПОЛЯ: «УЖАС ВЫСШЕГО СУЩЕСТВА».
МОЩНОСТЬ ВЫБРОСА: 0,001 %.
РЕАКЦИЯ СУБЪЕКТОВ: ПАНИКА (3/3).
ПРИМЕЧАНИЕ: ГАРДЕРОБ СУБЪЕКТА № 1 ПОСТРАДАЛ'.
Виктор рухнул на колени. Плашмя, всем телом, как мешок с картошкой, — и прямо в лужу. Лужа, судя по её виду, видывала и не такое: приняла без замечаний. Сигарета вывалилась у него изо рта и утонула следом. Желя сел на бордюр, обнял себя обеими руками и сделался похож на пациента у двери стоматолога. Семечки рассыпались, и Желя смотрел на них так, будто это была его прожитая жизнь.
Щуплый исчез за Желей целиком. Из‑за амбальной спины блеснули только очки.
Первыми двор покинули голуби.
— Дядь, — сказал Виктор голосом, у