Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов

— Как узнали? — спросил я.

— На утренней перекличке, — Лычков кивнул на дорогу, по которой они приехали. — Вчера вечером «Меридиан» закрыл ярославский менгир на профилактику, и до утра связи не было ни у одной деревни в округе. Ночью на связь никто и не выходил, на то она и профилактика. В пять утра связь дали, пост обзвонил старост по всему кругу, и отозвались все, кроме здешнего Фрола. Наша база в восьми километрах отсюда, верхом мы добрались за полчаса. Двери настежь, туман по улице.

— А кто-нибудь проверил, что профилактика настоящая?

— Нет, Ваше Высочество. «Меридиан» сам заранее предупреждает посты. Дело-то обычное, частенько бывает.

Я посмотрел на дорогу, потом на пустую улицу. Значит, жители Студенцов пропали именно в ту ночь, когда не могли позвать на помощь.

Мы пошли по дворам. В первой избе на столе ждал чугунок со щами, рядом лежал нарезанный хлеб и пять ложек, одна маленькая, деревянная, с обкусанным краем. Щи ещё не успели прокиснуть, хлеб только подсох с краёв. В соседней избе на лавке лежало недошитое детское платье с иголкой в подоле, а на загнетке стоял горшок с кашей, так никем и не тронутый.

Глухари я знал по снимкам, где всё давно подёрнулось плесенью. Здесь люди встали из-за стола вчера вечером, и я шёл по их избам, едва не задевая плечом одежду на гвоздях.

Пять собак лежали у околицы со стороны леса, мордами к ельнику, и ни на одной не виднелось ран. Лычков остановился у рыжего пса с репьями в хвосте.

— Старостин. Когда мы заходили, он у Фрола в ногах крутился.

Рядовой Семёнов, нашедший в Глухарях люк, присел у собак, потом прошёлся вдоль околицы, принюхиваясь.

— Ничего не чую, Ваше Высочество. Бздыхи сюда не заходили, и некроэнергией тут не тянет.

— Подполья вскрыли во всех избах и стены осмотрели, — добавил Лычков. — Ни камеры, ни одной спирали. Чисто.

В Глухарях люк вёл в камеру под избой, где культ Возрождённых проводил свои обряды, а её стены были исчерчены спиралями и надписью Каркоза.

За околицей в поле торчали свежие межевые вешки, краска на них ещё блестела от сырости. Задержав на них взгляд, я отвернулся: этой весной такие вешки стояли в каждом поле моих земель.

У плетня крайнего двора стоял Зенбулатов с полным подойником. Сам из деревенских, он успел подоить двух коров, чтобы не мучились, и теперь не знал, куда девать молоко. Увидев меня, он смутился и поспешно поставил подойник на землю.

— Деревню оцепить и ничего в избах не трогать, — сказал я Лычкову. — Скотину отогнать в соседние деревни и раздать под расписку, чтобы не пропала.

Изба старосты стояла посередине улицы, и крыльцо у неё было шире, чем у соседей. Внутри стол был накрыт к ужину на семерых. В красном углу, за иконой, торчал край сложенной бумаги. Я вытянул её.

Это был лист на надел, затёртый на сгибах: видно, Фрол не раз доставал его показать соседям. Двор старосты Фрола, шесть гектаров пашни от третьей вешки до седьмой, луг у ручья, выгон общий. Внизу стоял крест, выведенный с таким нажимом, что ручка прорвала бумагу, а под ним мелким почерком теснилась приписка писаря.

Мужик убрал свой лист к самому дорогому в избе. Поставив совсем недавно этот крест, чтобы его сыновья пахали своё, а не барское, он прожил хозяином своей земли несколько дней. В первой жизни власть мерили дружинами и крепостями. В этой я полтора года ломал бояр через колено и выкупал у помещиков землю на казённые деньги ради одного: чтобы такой лист хранили в каждой избе. Давно я так не злился. Кто бы ни увёл этих людей, он забрал их с земли, которую им дал я. Я сложил лист по старым сгибам и убрал во внутренний карман.

На обратном пути Галиев вёл машину низко, над самыми верхушками елей, и я, глядя вниз на леса и редкие деревни, думал о коммуникационном менгире. Связь в ту ночь отключили техники «Сибирского Меридиана». Это сеть Светлоярова, его техники служат Новосибирскому Бастиону, и первым под подозрение у меня попадал хозяин сети, а теперь магофоны в избах старост замолкали по слову его людей. Ни подтвердить, ни снять это подозрение мне было пока нечем.

Ещё в воздухе я позвонил Коршунову и велел выяснить, кто заказал профилактику.

К вечеру Родион зашёл ко мне в кабинет. При свете уже зажжённой лампы я разглядел, как он хмурится: ответ он привёз не тот, какого ждал.

— В ярославской конторе «Меридиана» моим людям показали заявку без всякого скрипа, — сказал он вместо приветствия. — Бланк канцелярии Угрюма, номер, печать, вместо подписи неразборчивая закорючка. Всё как положено: закрыть узел на профилактику именно в ту ночь. Техники так и сделали.

— Как она к ним попала?

— С казённой почтой, вместе с прочими бумагами из Угрюма. Конверты у них не хранят.

— Кто подписал?

— Вот тут и начинается чертовщина. Я послал в канцелярию своего человека из Управления, будто бы сверить торговую переписку за месяц…

Управление внешних связей и торговли до сих пор оставалось нашей лучшей задумкой, обеспечивая Тайному приказу легендирование и прикрытие в рабочей деятельности.

— … Про такую заявку там никто не слыхал. Старик-регистратор при мне перелистал журнал исходящих за весь месяц: её там нет, а номер присвоен другой бумаге, про ремонт крыши в казарме. Росчерк никто не признал, — он, вытащив из папки снимок и положив его передо мной, только тогда опустился в кресло у окна. — Колода краплёная, Прохор Игнатич. Только кем, не пойму.

Я посмотрел на снимок. Бланк и печать выглядели в точности как наши, и раз такую бумагу не внесли в журнал, врал кто-то один: либо «Меридиан» подделал заявку, чтобы прикрыть своих техников, либо кто-то в моей канцелярии отправил её мимо журнала. Проверить Новосибирск я не мог: это чужой Бастион, и требовать у Светлоярова открыть свои книги значило дать ему понять, что я его подозреваю.

Я накрыл ладонью внутренний карман, где лежал лист Фрола. Проверить я мог только собственную канцелярию, и след от заявки вёл к кому-то из тех, кто сидел в ней высоко.

Наутро мы вылетели на юго-восток. Сев для дозаправки в Самаре, мы вышли к весенней ставке Абулхаира после полудня. Степь Младшего жуза лежала под вертолётом голая: снег сошёл недели две назад, прошлогодняя трава полегла серыми космами, а новая только наметилась зелёным пухом в низинах. Рода ещё стояли на зимовках: сверху мелькали