Хранитель подземелья - Сергей Восточный

Варианты наказаний были разными.

Урановые рудники, где каждый удар киркой отзывается радиационным фоном, который медленно, год за годом, выжигает внутренности. Каменоломни, где палящее солнце не даёт передышки, а камни, которые ты таскаешь, с каждым днём становятся тяжелее. Колонии лесорубов с имитацией холода Крайнего Севера, где ветер пронизывает до костей, а деревья падают так, что не всегда успеваешь отскочить. И везде — надзиратели. Искусственные, запрограммированные, безжалостные. Их нельзя подкупить, разжалобить, отвлечь. Они выполняют свою программу — гнать, мучить, ломать.

Для особо опасных преступников применялись специальные камеры. Низкие, крохотные, в которых нельзя было ни встать в полный рост, ни лечь выпрямившись. В таких камерах люди проводили дни, недели, месяцы. Они умирали там от истощения, от ран, от безумия, испытывая всю полноту мук. Но они не освобождались после смерти. Нет. Смерть в виртуальности — не конец. Система просто возвращала их обратно, в ту же камеру, в то же тело. И всё повторялось снова. И снова. И снова.

Вечный ад, созданный на Земле людьми для людей. Гуманный, цивилизованный, одобренный Советом Земли и признанный всеми правозащитными организациями. Ведь никто же не умирает по-настоящему. Это просто код. Просто симуляция. Просто наказание. В игре.

За моё «выступление» в зале суда, конвоиры произвели несколько физических «разъяснений», боль от которых до сих пор отзывалась в рёбрах. На оглашение приговора меня вновь завели в судебный зал. Я слушал приговор и не мог пошевелиться от ужаса. Сорок лет. Меня отправляли в один из таких миров. В какой — я даже не слушал. Какая разница? Рудники, каменоломни, лесоповал — везде одно и то же. Боль, усталость, безысходность. И никакого шанса на досрочное освобождение. Отец того парня позаботился об этом. Если бы только подать апелляцию… Но вот только как это сделать, когда я даже не могу поговорить со своим адвокатом!

— Встать! Пошёл! — голос конвоира вырвал меня из оцепенения.

Я поднялся. Ноги не слушались, руки дрожали. Я обернулся. Игорь сидел на соседней скамье, бледный, как полотно. Ему дали двадцать пять лет.

Я хотел что-то сказать ему. Извиниться. Сказать, что я виноват, что втянул его в это. Но конвоиры уже схватили меня за руки, поволокли к выходу.

В голове с большим опозданием формировалось понимание того, что произошло.

Девушка, которую я пытался защитить, изменила показания. Судмедэксперты сфабриковали анализы — якобы в моей крови нашли какой-то наркотик. А в кармане у меня оказался пакетик с запрещёнными психотропными веществами. Ну и записи с камер наблюдения, по словам судьи, пропали. Все и сразу. Надо же — какое «совпадение».

Долбанная прогнившая система.

Выходит, если ты «элита» и у тебя есть власть — ты можешь всё. Можешь нападать на девушек. Можешь носить с собой наркотики. Можешь избивать людей, которые пытаются остановить тебя. А если вдруг что-то пойдёт не так — у тебя есть мамочка, которая всё уладит. Которая перевернёт всё с ног на голову. Которая сделает из насильника жертву, а из спасителя — преступника. И наверняка я такой не первый. Интересно, мой случай будут освещать в новостях? Или о нём предпочтут умолчать? Я же сам никогда не думал о том что могу попасть в подобную ситуацию, и я даже не предавал значения, когда краем уха слышал новости о подобном беспределе, порой пробивавшиеся через информационный занавес пропаганды, но думал что это просто глупые байки… Или же, люди попавшие в такие дела сами виноваты и заслуживают своего наказания…

Мы шли по коридору. Конвоиры держали меня под руки, я почти волочил ноги, глядя в пол. В голове гудело, перед глазами всё плыло.

Сорок лет. Сорок лет.

— Прости, — услышал я тихий голос, вырвавший меня из омута мыслей.

Я поднял голову. Кто-то осторожно коснулся моего рукава. Елена. Она стояла в толпе, которая теснилась по обе стороны коридора — зеваки, журналисты, просто случайные люди, пришедшие поглазеть на «опасного преступника». Она смотрела на меня заплаканными глазами, губы её дрожали.

— Простите, — повторила она. — Я не могла по-другому.

Я остановился. Конвоир дёрнул меня за руку, но я не двинулся с места.

— Почему? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло, чуждо. — За что ты так?

— Простите, — только и сказала она. В её глазах мелькнуло что-то — стыд? Страх? Жалость? — но она уже опустила голову, и толпа оттеснила её в сторону, заслонив серыми спинами.

Я хотел крикнуть ей что-то, спросить, кто заставил, кто пригрозил, но в горле стоял ком.

— Я всё сделаю, чтобы ты мучился и сдох в тюрьме, урод.

Голос прозвучал из толпы — тихий, шипящий, полный такой ненависти, что у меня мороз прошёл по коже. Ко мне шагнула Оболонская. Мать того парня. Та самая, что говорила о «справедливости» в зале суда.

— Поверь, на этом твои беды не закончились, — продолжала она, и её красивое лицо исказилось гримасой злобы. — Всё только начинается. Ты будешь дерьмо жрать и умолять меня дать ещё, ублюдок. Я сделаю так, что ты сгниёшь там. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду ты будешь вспоминать о том, что натворил, и жалеть об этом.

Она была так близко, что я чувствовал запах её духов — приторных, цветочных, совершенно неподходящих к её словам. Глаза женщины горели холодным огнём.

— Это ваш сын — ублюдок, — сказал я. Голос мой дрожал, но я старался говорить твёрдо. — Он сам виноват. И вы это прекрасно знаете. Они нападали на девушку. Они били меня первыми. А теперь он навсегда остался овощем. И знаете что? Я рад. Я очень рад, что он никогда больше не сможет ничего сделать ни с одной женщиной.

Я не знаю, зачем я это сказал. Может быть, от бессилия. Может быть, от ярости. Может быть, потому что внутри меня всё разрывалось от этой чудовищной несправедливости, и мне нужно было выплеснуть хоть что-то.

Её лицо перекосилось. Она открыла рот, чтобы ответить, но конвоиры уже начали меня уводить.

— Хватит разговоров! — рявкнул один из них, дёргая меня за руку.

Но я уже не слушал. Я вырывался, пытаясь наброситься на эту тварь, вцепиться ей в лицо, заставить её замолчать, стереть эту гадкую улыбку с её холеной морды.

— Хватит дёргаться! Стой ровно! — заорал конвоир.

Я не слышал. Я рванулся вперёд, и он выхватил из-за пояса резиновую дубинку.

Первый удар пришёлся по плечу. Боль обожгла, но я не остановился. Второй — по ребрам, выбив дыхание. Третий