Северный ветер - Алекс Крэйтон
Много позже, когда за тонкими стенами дома единственным звуком, нарушавшим тишину, был стрекот цикад, Дмитрий и О-Тиё лёжа рядом на разостланных татами, и она, положив голову ему на грудь, водила пальцем по едва заметному, побелевшему уже шраму на его плече — памяти о давней схватке в подмосковном лесу, — а после, тихим, чуть сонным голосом, начала рассказывать ему о том, как прошли для неё эти два долгих года.
— Полгода примерно назад, — начала она, не поднимая головы с его груди, — к нам в дом пришёл человек — голландский матрос с торгового судна, что случайно оказалось у берегов Дэдзимы, — и принёс письмо, написанное твоей рукой. Ты не представляешь, Дзимитори-доно, что значило для меня получить эти несколько строк после стольких месяцев неведения о твоей судьбе. Твои слова дали мне во сто крат больше сил, чем все увещевания отца Феррейры да все заверения Сигэнорри-доно, что с тобою всё будет благополучно. Я перечитывала это письмо, наверное, тысячу раз, пока буквы на нём не начали стираться от прикосновений моих пальцев, — и всякий раз, читая его, я верила, что ты непременно вернёшься.
Дмитрий, слушая этот тихий, полный пережитой тревоги рассказ, вспомнил ту самую записку, что он писал наспех, при неверном свете корабельного фонаря, у острова Святой Елены, вкладывая в неё все слова утешения и надежды, какие только могло подсказать ему истосковавшееся по дому сердце, — записку, что была после завёрнута в промасленную холстину и оставлена под приметным камнем на волю случайных, но, как оказалось, благосклонных к нему обстоятельств.
— А ещё, — продолжала О-Тиё, и голос её при этих словах чуть дрогнул, выдавая пережитый некогда, но теперь уже отступивший страх, — война с Осакой закончилась всего три месяца назад. Я боялась, Дзимитори-доно, — боялась так, как не боялась, наверное, ничего иного за всю свою жизнь, потому что Сигэнорри-доно, Кадзуо, все прочие вассалы дома отправились на эту войну, а я оставалась здесь одна, с детьми, не зная, вернутся ли они, не зная, что станется с нашим домом да с нашей землёй, если дело обернётся к худшему. Но всё разрешилось благополучно, слава ками: Сигэнорри-доно и все его люди вернулись целыми и невредимыми, замок Осака пал, а юный Хидэёри, рассказывают, принял смерть достойно, как то подобает наследнику знатного рода.
— А как же наше поместье, наше хозяйство? — спросил Дмитрий, вспомнив о тех рисовых полях да огородах, что оставил он на попечение верного старика Гэнсукэ, отправляясь в столь долгое странствие.
— В твоём доме я всегда поддерживала должный порядок, — отвечала О-Тиё с той спокойной, деловитой гордостью, что была свойственна ей во всём, что касалось хозяйственных забот. — Слуги и наёмные крестьяне обрабатывали землю в срок, урожай оба года выдался добрым, а доходы с надела я вела в тех же книгах, что вела прежде, пока ты не отбыл в своё странствие, — дабы ты, вернувшись, мог во всём разобраться без лишних хлопот.
Дмитрий, слушая этот тихий, размеренный рассказ, чувствовал, как усталость от долгого дня, от долгих месяцев плавания, от всех пережитых за это время тревог и опасностей начинает наконец брать своё, увлекая его в тот глубокий, спокойный сон, какого он не знал, казалось, вот уже долгие годы, — и последнее, что он помнил из этого вечера, было тихое, ровное дыхание засыпающей рядом с ним О-Тиё да собственная рука, машинально, почти во сне, поглаживающая её спину той нежной, лишённой всякой спешки лаской, что доступна лишь человеку, обретшему наконец полное, ничем не омрачённое спокойствие.
«Я дома», — думал Дмитрий, погружаясь в сон с той последней, ясной мыслью, что вместила в себя весь смысл двух долгих лет странствий, всех перенесённых штормов, всех пережитых опасностей и потерь, всего того трудного, а порою и мучительного выбора меж прошлым, что осталось навеки в другом веке, и настоящим, что стало для него подлинным домом. — И его здесь ждали.
Много дней спустя, когда все посольские дела — и торговые договоры меж двумя великими державами, и распределение привезённых даров, долгие, обстоятельные отчёты перед сёгуном да перед Огосё в далёком Сумпу — были наконец улажены к обоюдному удовлетворению обеих сторон, Дмитрий, выдавшимся свободным вечером, любил уходить в тот самый внутренний дворик своего дома, под старую сливу, где сиживал он, глядя на играющих неподалёку детей да слушая доносящийся из дома негромкий голос О-Тиё, отдающей распоряжения по хозяйству, и подолгу размышлял о пройденном им пути.
Он думал порою о человеке без имени, чья дальнейшая судьба оставалась ему неведома, — думал без гнева, но и без особой тревоги, потому что человек этот, при всех совершённых им злодеяниях, избрал наконец собственную дорогу, столь же отличную от дороги Дмитрия, сколь отличны бывают порою судьбы двух путников, что встретились однажды на распутье, чтобы после разойтись каждый в свою сторону, — и Дмитрий надеялся лишь, хотя и не без некоторого сомнения в искренности этой надежды, что человек этот, обретя в конце концов то, что искал столь долго и столь отчаянно, найдёт вместе с этим и тот самый покой, какого, судя по всему, недоставало ему на протяжении всех прожитых в чужом веке лет.
Он думал и о собственном пути — о том долгом, полном неожиданных поворотов странствии, что началось три с лишним года назад с крушения самолёта, на спасательном плоту в бушующем ночном море, через все испытания и открытия, через все обретения и потери, какие по итогу привели его к этому тихому дворику под старой сливой, к этой семье, что ждала его столь верно и столь долго, к этой жизни, что стала для него подлиннее и роднее той, оставленной навеки в далёком двадцать первом веке. Путь гайдзина, начавшийся с потерянности и отчаяния человека, заброшенного в чужой мир безо всякой надежды на возвращение, привёл его в конце концов не в пустоту чужбины, а туда, где у него было теперь всё, ради чего стоит жить: дело, достойное всей