Северный ветер - Алекс Крэйтон
«Простите меня, — думал он, обращаясь мысленно к тем, кого не мог более назвать иначе, чем призраками собственной памяти, — простите, что не пытаюсь вас вернуть, даже будь на то способ. Я не предаю вас этим выбором — я лишь наконец перестал притворяться, что можно жить сразу в двух жизнях одновременно, не потеряв ни одну из них по-настоящему».
Мысль эта, сколь бы горькой она ни была, принесла ему в конце концов то самое успокоение, какого не могли дать долгие раздумья: он простился в эту ночь не с надеждой — надежды этой, по правде говоря, не существовало уже давно, — а с той тайной, робкой виной, что жила в нём все эти годы за то, что нашёл в чужом веке новое счастье, не изменив памяти о старом. И когда над горизонтом забрезжил наконец бледный, немеркнущий свет северной ночи, Дмитрий спустился к себе в каюту и уснул впервые за много дней спокойным, ничем не потревоженным сном.
Оставшуюся часть пути через студёные воды Дмитрий провёл с той лёгкой на сердце решимостью человека, наконец сделавшего трудный выбор. Оставалось лишь одно: понять, каким образом устроить незаметный уход спутника его тайны на японском берегу, и самое главное где будет лучше всего его высадить? В каком порту?— И здесь, сам того не подозревая, помог капитан Ротгирс.
— Помните, Дзимитори-сан, — заметил как-то голландец, разглядывая вместе с Дмитрием карту побережья Хонсю, добытую ещё в Макао у иезуитской миссии, — вы говорили мне однажды о некоей области Кумано, что лежит на южной оконечности того же полуострова, где стоит Осака. Места те, по словам моих знакомцев с Дэдзимы, почитаются у японцев священными: горы усеяны храмами да святилищами, к которым испокон веков стекаются паломники со всей страны, а от берега моря до этих святынь — путь всего в несколько часов, самое большее в день-другой. Тамошний порт лежит как раз на пути к Осакскому заливу, — отчего бы не зайти туда на день-другой, дать людям отдохнуть да пополнить припасы?
Дмитрий, услышав об этом, тотчас сообразил: этот порт, был то чем нужно ему. Оттуда было ближе всего добраться до искомых Чебыкиным поселений отшельников, а кроме там по всей видимости, было много наёмных проводников для паломников, идущих в горы. Он не стал делиться этой мыслью с самим Ротгирсом, ограничившись лишь одобрительным кивком, — но в тот же вечер, отыскав Чебыкина на палубе, передал ему эти сведения так, будто делился обычной новостью о маршруте.
— Кумано, значит, — произнёс тот, выслушав рассказ с прежним прищуром заинтересованного внимания. Он помолчал немного, точно вспоминая нечто, а после прибавил уже тише, скорее самому себе, чем Дмитрию: — Кумано… в тех самых записях, что я собирал в своё время, это имя тоже встречалось — одно из немногих мест на этих островах, откуда, по преданиям, ямабуси начинали свои горные обеты. Если сама судьба указывает мне на это место, было бы глупо пренебречь такой подсказкой. Что ж, если там и вправду в изобилии найдутся проводники для горных троп, лучшего места для моего исчезновения не придумать.
— Дальше уж сам, — заметил Дмитрий. — Я тебе не помощник в этом деле. Моё дело — довезти да не мешать.
— Довольно и этого, — коротко отвечал Чебыкин. Он помолчал немного, глядя куда-то за плечо Дмитрия, на медленно темнеющую линию горизонта, а после добавил, уже с прежней своей насмешливой лёгкостью:
— Знаешь, а ведь ты первый за все эти годы, кто узнал меня по-настоящему и не попытался ни убить, ни использовать в свою пользу. Не думал, что доживу до такого.
— Не обольщайся особо, — отвечал Дмитрий сухо. — Не будь ты мне полезен своим молчанием, я бы, может, рассудил иначе и кормил ты бы сейчас рыб на дне. Так что не дружба это, а простой расчёт с обеих сторон.
— Расчёт так расчёт, — пожал плечами Чебыкин, — я в этом веке иного языка, признаться, почти и не встречал. И на том спасибо.
На этом разговор об их дальнейших, хотя и шатких, договорённостях был исчерпан вплоть до самого прибытия к берегам японского порта.
Саму же остановку в Кумано, хоть до неё плыть было ещё долго, предстояло ещё утвердить сообща со всеми старшими посольства, для чего Ротгирс, посоветовавшись прежде с Манном, вынес своё предложение на общий совет, собранный в кают-компании на следующий же день.
— Место сие, — докладывал он через переводчика Тимофею Юрьевичу да Аргамакову, разложив на столе карту побережья, — лежит удобно на самом пути к Осакскому заливу, и стоянка там займёт от силы день-другой. Люди отдохнут от долгого плавания, а мы пополним воду да свежую снедь, прежде чем идти далее к Ураге.
— А безопасно ли место сие для стольких людей? — осведомился Тимофей Юрьевич, оглядывая карту с той обстоятельной осторожностью, что подобала мужу, коему доверено государево дело. — Не разбойный ли край, не языческое ли капище какое, где христианскому люду и ступить зазорно?
— Место это почитается у японцев святым, — вступил в разговор Дмитрий, — паломники туда испокон веков ходят, а не разбойники. Опаснее нам будет разве что от излишнего любопытства местного люда, какой прежде чужеземцев в таком числе не видывал.
— Ну, коли так, — рассудил Аргамаков, — то и Бог с ним, со святым местом ихним, лишь бы стрельцов моих на берегу не задирали да оружия силой не отбирали, как то иные народы норовят с гостей чужеземных стребовать.
— Того не опасайтесь, — заверил его Дмитрий. — Здесь власть даймё крепка, а закон гостеприимства блюдётся строго.
— Быть по сему, — заключил Тимофей Юрьевич, сворачивая карту тем неспешным движением, что означало окончание разговора. — Зайдём в Кумано на день-другой, а после — прямиком к Ураге, не мешкая долее должного. Государево дело ждать не любит, хоть бы и святые места вокруг стояли.
Дмитрий, выходя