Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Не гоже, боярин, купцу на пристани, аки мальчишке на ярмарке, приплясывать, — заметил Гаврила, наблюдая с некоторой усмешкой за этой суетой, — а поглядите, как переминаются с ноги на ногу, будто дитя малое, что леденца дожидается.

Процедура осмотра, как объяснил Дмитрию накануне сам Хомутов, велась по обычаю, заведённому ещё во времена первых английских да голландских кораблей, полвека тому назад причаливших к этому берегу, и мало в чём переменившемуся с тех пор: всякий груз, прежде чем поступить в продажу, надлежало полностью выгрузить на берег, внести в опись — так называемую роспись товару, — оценить для взимания государевой пошлины, а после уже допустить к торгу вольных покупателей. Обычай этот, при всей своей громоздкости, служил двум целям разом: государевой казне обеспечивал причитающуюся ей долю, а самим купцам — некую защиту от обмана, ибо всякий товар, единожды внесённый в опись целовальниками при таможенном голове, уже не мог быть подменён или недовешен без немалого риска для продавца.

Тюки с шёлком-сырцом выносили первыми — числом без малого две сотни, туго перевязанных просмолённой бечевой, в холстинных обёртках, что за долгое плавание местами истёрлись и потемнели от морской сырости, но сам груз внутри, к общему облегчению, оказался в полной сохранности. Целовальник — грузный, немолодой мужчина с висевшим на груди безменом, — принимал каждый тюк, взвешивал его, выкрикивал вес громким, привычным к подобной работе голосом, а сидевший тут же на бочке дьяк заносил цифры в толстую книгу, сверяя их с теми, что были указаны росписью, полученных ещё в Японии от торговых домов Ямато.

— Тюк сто сорок третий — пуд с четвертью, — выкрикивал целовальник, и дьяк, обмакнув перо, старательно выводил цифру.

Когда же дошло наконец до того, чтобы вскрыть несколько тюков для показа самого товара — дело, без которого никакая оценка не могла считаться полной, — среди столпившихся у амбара купцов пронёсся тот особый, сдержанный гул, что рождается при виде вещи, превосходящей самые смелые ожидания. Шёлк, извлечённый на свет, лился в руках приказчиков тяжёлыми, отливающими глубоким блеском волнами — не тот грубоватый, хотя и добротный шёлк, что изредка привозили с юга через персидские земли, а материя иного, невиданного прежде качества, ровная нитью настолько, что казалась сотканной не человеческими руками, а неким чудесным станком, о коем здешним ткачам не доводилось и слышать.

— Отродясь такого не видывал, — пробормотал один из старших московских гостей, поднося отрез к самому свету и щурясь, точно не веря собственным глазам, — это ж не шёлк, а чистое серебро, только мягкое.

Гость этот, коего звали Фомой Кузьмичом Шориным, человеком в гостиной сотне не из последних, торговавшим прежде персидскими да бухарскими тканями, обходил теперь разложенный товар с тем алчным, но профессионально сдержанным вниманием, с каким истый знаток обходит редкость, боясь выдать соперникам всю глубину своего восторга прежде срока. Он щупал ткань меж пальцами, подносил к глазам на просвет, даже, к некоторому изумлению Такэды, наблюдавшего за этой сценой чуть поодаль, лизнул уголок одного отреза — способ, по его позднейшему объяснению, безошибочно отличавший подлинный шёлк от искусной подделки.

— Дозволь спросить, боярин, — обратился он наконец к Дмитрию, оторвавшись от созерцания и придав лицу то нарочито будничное выражение, каким купец силится скрыть охватившее его волнение, — весь ли груз таков, али есть и похуже сортом?

— Есть разные сорта, Фома Кузьмич, — отвечал Дмитрий, — шёлк-сырец да ткань уже готовая, узорчатая — та подороже станет, но и сырец, сказывают знающие люди, ценится в европейских землях весьма высоко, коли доставить его туда в достаточном количестве.

Помимо шёлка, из трюмов извлекли и иные диковины, каждая из коих вызывала свою собственную волну изумления: лаковую посуду, покрытую тем глубоким, будто светящимся изнутри чёрным да красным лаком, что не боялся ни горячей воды, ни долгого хранения; фарфоровые чаши тончайшей выделки, при постукивании отзывавшиеся тем певучим, хрустальным звоном, что безошибочно выдавал их подлинность; связки чая в плотно закупоренных ларцах; медные зеркала полированной работы; и, наконец, несколько мечей — не тех, что предназначались в личный дар государю и его ближним боярам, а особо отобранных для продажи образцов, украшенных резной костью да лаковыми ножнами, что тотчас же привлекли внимание не столько купцов, сколько самого воеводского окружения, падкого, как и всякое военное сословие, до доброго клинка.

Дмитрий, наблюдая за всей этой процедурой, невольно ловил себя на мысли, что московские купцы, сколь бы радостно ни встречали они этот товар, находились в эту минуту в состоянии, весьма схожем с тем, что испытал он сам полтора года назад, впервые увидев чудеса японского ремесла глазами человека из совсем иного века: то же смешанное чувство восторга и лёгкого недоверия, та же попытка немедленно перевести увиденное на язык привычной выгоды, хотя выгода эта представлялась пока величиной почти неисчислимой.

— Слушай, боярин, — тихо произнёс Шорин, отведя Дмитрия в сторону, покуда прочие купцы продолжали разглядывать разложенный на рогожах товар, — ты пойми меня верно, я купец не робкий, повидал на своём веку товару всякого, но такого… — он покачал головой, точно затрудняясь подобрать слова, — такого, чтобы враз и на своей земле не залежался, и в чужих землях за него глотки друг другу перегрызли, я не упомню. Ежели дело у вас с этой Японией сладится по-настоящему, не на один только этот привоз, а на годы вперёд, — тут озолотиться можно, боярин, не токмо тебе одному, а всей Москве торговой.

— На то и посольство снаряжается, Фома Кузьмич, — отвечал Дмитрий, — чтобы дело это на годы вперёд утвердить, а не единожды поживиться да позабыть.

Среди прочих купцов, обходивших разложенный товар с тем же жадным вниманием, что и Шорин, держался несколько особняком и Анисим Прокофьевич Чебыкин — тот самый торговый гость, чью кандидатуру Дмитрий столь осторожно продвинул перед государем ещё в марте, а до сей поры видевший его разве что мельком, в тесноте посольского обоза да за общими трапезами, где лицо его неизменно оставалось в тени низко надвинутого треуха либо укрытым от взгляда полумраком горницы. Теперь же, при ясном утреннем свете, льющемся с невысокого весеннего неба, Дмитрий