Крымский перелом - Эдуард Тен

Офицеры зашевелились. Англичане переглянулись и встали почти синхронно — впервые за этот долгий вечер их лица обрели подобие надежды. Канробер остался стоять у стола, глядя в иллюминатор на свинцовое январское море.

Где-то там, на берегу, в сырых палаточных лагерях, замерзали сорок тысяч солдат. И он поклялся себе, что сделает всё, чтобы их тени не остались навечно в этой проклятой крымской земле.

Генералы Канробер, Симпсон и полковник Марони подписали акт о капитуляции союзной группировки. Документ официально фиксировал признание поражения, однако касался лишь сухопутных сил. Я дал согласие на эвакуацию двадцати трёх тысяч солдат. Пятнадцать тысяч раненых и больных оставались в трёх лагерях. Генерал Канробер гарантировал обеспечение оставшихся провиантом и дровами на три месяца.

К моему удивлению, Канробер изъявил желание остаться командовать этими людьми — и этим заслужил моё уважение.

— Генерал, я не настаиваю на вашем присутствии, — сказал я ему. — Вы можете отбыть с первой партией.

— Нет, ваше превосходительство. Я привёл солдат в эту губительную для нас авантюру и обязан убедиться, что все выжившие вернутся домой. Скажите, ваше превосходительство, не возникнут ли у вас неприятности из-за того, что вы разрешили нам эвакуацию?

— Не знаю, генерал, насколько простираются мои полномочия, но решение принято. Прошу вас отдать распоряжение о максимальном утеплении палаток и шатров в лагерях.

Целую неделю разгружали провизию, зимнее обмундирование и палаточное снаряжение. После дополнительного утепления лагерей приступили к погрузке на корабли. Солдаты покидали берег имея при себе лишь личные вещи. К пятому февраля последняя партия войск погрузилась на транспорт и фрегат.

С последним обозом в Бахчисарай прибыл генерал от артиллерии князь Михаил Дмитриевич Горчаков.

— Здравствуйте, князь. По приказу его величества я прибыл сменить вас на посту главнокомандующего в Крыму, — сказал он, подавая документы. — Вот мои бумаги. При личной встрече его величество велел передать, вам предписано безотлагательно, со всем возможным поспешанием отбыть в Петербург.

— С чем связана такая срочность? — спросил я.

— Не ведаю, князь. Во время моего отбытия из столицы никаких чрезвычайных событий не происходило. Разве что его величество отстранил светлейшего князя Воронцова от должности генерал-губернатора Великого княжества Финляндского.

Я кратко ввёл князя Горчакова в курс дел. Ответил на его вопросы подробно и обстоятельно.

— Пётр Алексеевич, мне не совсем понятны ваши действия в отношении пленных. Стоило ли так поступать? Вы, по сути, даровали свободу двадцати трём тысячам солдат противника, — начал Горчаков.

— Михаил Дмитриевич, всё дело в простом расчёте и прагматизме, — ответил я. — Почти сорок тысяч человек. Их надо кормить, обогревать, лечить. Пятнадцать тысяч из них — больные и раненые. Вы представляете, во что обошлась бы казне эта «гуманность»? А я поступил иначе. Я дал французам и англичанам возможность сохранить лицо и при этом отправил письмо военному министру Англии с просьбой в качестве ответного жеста освободить наших пленных, захваченных под Бомарзундом. Освободят — хорошо. Не освободят — что ж, это ляжет позорным пятном на их репутацию. Мы не преминем раструбить об этом по всей Европе.

— В этом что-то определённо есть… — задумчиво протянул Горчаков. — Вы, Пётр Алексеевич, играете не только на поле боя, но и на дипломатическом.

— Работа такая, Михаил Дмитриевич. — Усмехнулся я.

Тепло попрощался с офицерами штаба, заверив, что все будут представлены к заслуженным наградам. Затем посетил стрелковую дивизию Мангера, встретился с графом Муравиным и Андреем Сомовым. Заехал и в Дикий полк Лермонтова — пообщался с джигитами, и тут пришлось задержаться на целый день: без традиционного застолья меня не отпустили. Напоследок держал путь в пластунскую бригаду.

— Значит, в Петербург уезжаешь, командир? — вздохнул Веселов.

— Приказ, Ерёма, никуда не денешься, — развёл я руками. — И на генерала управа есть.

— Тут это, командир, такое дело… — смутился Веселов. — Подарки тебе от бригады приготовили. Прими, не побрезгуй. Лёха, тащи командирские гостинцы!

Ординарец Ерёмы принёс небольшой короб. Веселов распахнул крышку и принялся осторожно выкладывать дары. На стол легли два хронометра. Один — массивный, золотой, солидный, настоящая генеральская вещица. Второй — более изящный, тоже из золота, на тонкой цепочке. Ерёма открыл крышку массивных часов, и те тотчас заиграли негромкую, приятную мелодию.

— С музыкой, — довольно улыбнулся Веселов. — Для души. А эти — для солидности, — пододвинул он изящные. — Пользуйся, командир.

— Благодарю, конечно, Ерёма. Трофейные? — прищурился я. — Небось нахапали по самое не хочу?

— Чего сразу нахапали? — обиделся Веселов. — Это когда мы с мангеровцами оружие собирали после боёв, вот и подобрали с мёртвых. Им уже ни к чему, а нам в хозяйстве всякая вещь сгодится. — В голосе его послышалось плохо скрываемое довольство.

— Ох, Ерёма, спалишься на мародёрстве.

— О как заговорил, командир! Сбор трофеев — и никакого мародёрства. Законный военный обычай.

— Ладно, закрыли тему, — оборвал я. — Благодарю за презенты. Кстати, Паша, что там с сестрой твоей?

— Да вон Лука у кареты прощается. Слёз — море, потонем скоро.

— Послушай, Еремей Степанович. Отряди ко мне Луку да ещё кого помоложе. А то вокруг одни есаулы да сотники — с ними в Петербурге не развернёшься.

По тому, как кисло вытянулось лицо Веселова, я сразу понял его отношение к моей просьбе.

— Сейчас Костя Рыбин узнает — весь мозг мне проест, — проворчал он.

— Зови Костю.

Рыбин, войдя в палатку, с порога почувствовал неладное.

— Здравия желаю, командир.

— Вот что, Костя, — опередил я его возможные возражения. — Убываю в Петербург. Нужны два молодых пластуна — толковых и шустрых. Думаю взять с собой Луку и ещё кого на твой выбор. Дела предстоят серьёзные, нужны свои, проверенные и надёжные люди.

— Ну, коли так, — подумав, ответил Рыбин, — тогда бери дружка Луки — Тёму, Артёма Дровникова. Два сапога пара. Толковые ребята, не подведут.

— Благодарствую за помощь. Только на вас вся надёжа.

— Да чего уж там, командир. Свои люди.

Паша уже испарился — побежал обрадовать Луку.

Попрощавшись с пластунской бригадой, я отправился в Петербург. Дорога была