Северный ветер - Алекс Крэйтон

Обсудили также и вопрос о толмачах: голландских купцов, знавших хотя бы отчасти малайское наречие, служившее в тех восточных морях языком общения меж разноплемёнными торговцами, в Москве сыскалось лишь двое, да и те соглашались на дальнее плавание неохотно, требуя платы, показавшейся дьяку почти разбойничьей, — и Дмитрий, слушая эти препирательства, невольно понял, что своё собственное знание японского языка, обретённое годами упорного труда, отныне становится для всего предприятия ценностью почти бесценной, ибо без него сношения с землёю Японской обратились бы в дело почти безнадёжное. Порешили также, что стрелецкую сотню для охранения посольства возглавит голова стрелецкий Никита Аргамаков, человек, по словам Озноби́шина, испытанный в делах порубежных и умеющий держать людей в строгости, а число гостей торговых, коим дозволено будет сопровождать посольство со своим товаром и капиталом, окончательно решат утвердить не прежде, нежели воротится из Архангельска комиссия, снаряжённая для описи корабельного груза, — комиссию же эту, как объявил дьяк, государь повелел отправить в путь безотлагательно, дабы поспеть с описью до самого схода льда на Двине.

Уже покидая приказную избу под вечер, изрядно утомлённый долгим, полным непривычных подробностей разговором, Дмитрий поймал себя на мысли, что дело, начатое им столь стремительно на японских берегах, обрастало теперь той же неповоротливой, многослойной сложностью, что отличает всякое большое государственное предприятие, — сложностью, требующей не столько отваги, сколько терпения да умения удерживать в памяти разом десятки нитей, из коих сплеталось будущее посольство. Озноби́шин, прощаясь с ним у крыльца, заметил напоследок, что дело, по его воинскому разумению, начато с добрым почином, — «а уж коли почин добрый, то и конец, Бог даст, добрым будет», — слова, которые Дмитрий, вспоминая их впоследствии в свете дальнейших событий, не раз находил горько-ироничными.

На следующий же день, впрочем, прежде нежели дела приготовительные успели войти в свою колею, во двор посольского подворья явился первый из тех незваных гостей, коих предрекал накануне Гаврила: выйдя поутру, чтобы, по заведённому уже обычаю, размяться коротким упражнением с мечом прежде завтрака, Дмитрий приметил у самых ворот незнакомого человека в богатой, крытой аглицким сукном шубе, о чём-то негромко переговаривавшегося со стражником, — и понял, что предсказание Гаврилы о гостях начинает сбываться скорее, нежели он мог ожидать.

«Не всякий, кто протягивает руку помощи, разжимает кулак; иной сжимает его сильнее, едва ты за эту руку схватишься».

Человек в шубе, крытой аглицким сукном, оказался лишь первым из целой череды посетителей, что потянулись во двор посольского подворья на протяжении последующих дней с той же неотвратимой настойчивостью, с какой по весне, едва сходит снег, пробивается сквозь оттаявшую землю первая трава. Стражник, приставленный к воротам, поначалу пытался отваживать незваных гостей ссылками на занятость боярина государевыми делами, но уже к исходу второго дня был вынужден признать, что число желающих переговорить с Дмитрием Волковым лично превосходит всякое разумение, и обратился к самому Дмитрию за наставлением, как ему далее поступать. Дмитрий, поразмыслив, решил не отказывать посетителям вовсе — памятуя о том, что среди них могли оказаться и люди, действительно полезные будущему делу, — но и не поощрять их сверх меры, назначив для приёма определённые часы после полудня, когда он, отобедав и покончив с делами Посольского приказа, куда его теперь вызывали ежедневно для обсуждения приготовлений, мог уделить внимание и частным просителям.

Первым из череды таких посетителей, удостоившимся личной аудиенции, оказался тот самый человек в аглицкой шубе — купец, назвавшийся Прокофием Аникиевым сыном Голощаповым, из гостиной сотни, торговавший, по его словам, английским сукном да немецким железом уже не первый десяток лет и знавший, по собственному уверению, все ходы и выходы иноземной торговли лучше всякого иного в Москве. Голощапов, устроившись на лавке за столом с той развязной, почти панибратской уверенностью, какая отличает людей, привыкших полагать, что деньги—универсальный ключ к любой двери, начал разговор издалека — с похвал храбрости Дмитрия, с расспросов о диковинных землях, где тому довелось побывать, — но довольно скоро, не дождавшись, видимо, от собеседника достаточной словоохотливости, перешёл к делу напрямую:

— Слышал я, боярин, — сказал он, понижая голос и наклоняясь через стол с той доверительной фамильярностью, что должна была, по его разумению, расположить Дмитрия к откровенности, — что тебе государь доверил выбирать людей в комиссию, что товар твой архангельский описывать станет. Так вот я и мыслю: кому ж, как не мне, старому торговому человеку, в той комиссии быть? А уж я в долгу не останусь, боярин, — ты меня по-человечески, и я тебя по-человечески отблагодарю, дело-то торговое, всякий понимает.

Дмитрий, выслушав это предложение с тем внешним спокойствием, коему научился за время жизни при дворе сёгуна, где прямота в подобных делах считалась дурным тоном едва ли не в большей мере, нежели здесь, отвечал уклончиво, что дело о составе комиссии решается покуда в Посольском приказе, что сам он лишь один из многих, чьё мнение будет учтено, и что более определённого ответа дать не может. Голощапов, не удовлетворённый подобным ответом, попытался ещё дважды или трижды за время визита вернуться к разговору о вознаграждении, всякий раз облекая свои намёки во всё более прозрачные формы, — покуда Дмитрий, сославшись наконец на неотложные дела, не проводил его до ворот с той же вежливой, но непреклонной твёрдостью.

За Голощаповым последовали и другие — стряпчий от имени некоего боярина, пожелавшего остаться неназванным, но готового, по словам стряпчего, «озолотить» Дмитрия, коли тот замолвит словечко за его племянника в число толмачей посольства; молодой, щеголевато одетый сын одного из окольничих, предлагавший вовсе не деньги, а собственную персону в качестве спутника Дмитрия в предстоящем плавании, уверяя, что владеет латынью да немецким и будет весьма полезен посольству, хотя за всей этой учёностью Дмитрию нетрудно было разглядеть простое юношеское желание приключений да славы; и даже один голландский купец, обосновавшийся в Москве уже не первый год, явившийся без всяких экивоков, с прямотой, свойственной, по-видимому, всей его нации, и предложивший Дмитрию долю в будущих барышах в обмен на исключительное право первым осмотреть и оценить японский товар прежде прочих конкурентов.

Всем им Дмитрий отвечал одинаково уклончиво, повторяя, что решение остаётся за государем и за Посольским приказом, а сам он лишь советник в этом деле, не более, — ответ, который, как он подозревал, устраивал далеко не всех просителей, но который казался ему единственно разумным в его положении: