Северный ветер - Алекс Крэйтон

«Иногда человек надевает маску на один день. Но если слишком долго смотреть на мир её глазами, однажды зеркало перестанет помнить твоё настоящее лицо.»

Минуло два года с той ночи, когда пламя горящей сторожевой вышки освещало окровавленный ров под укреплениями на южной границе владений Сигэнорри, а войско клана Такаги отступало прочь, оставляя за собой редут из мёртвых тел. Два года — срок не такой уж большой по меркам страны, где смена одного времени года на другое значила куда больше, чем смена правителей, — но для Дмитрия, привыкшего измерять время иначе, чем местные жители, эти два года вместили в себя столько перемен, что порой, засыпая вечерами в своих новых покоях, он с трудом узнавал в человеке, чьё отражение бросала ему полированная бронзовая пластина вместо зеркала, того растерянного, обожжённого солнцем и солью чужеземца, какого когда-то выбросило на этот берег штормом.

Страна, в которой он теперь жил безвыездно, всё ещё не знала покоя. Отец Феррейра, единственный человек, с кем Дмитрий мог обсуждать происходящее без оглядки на положенные приличия, не раз, сидя с ним по вечерам за чашкой подогретого сакэ, терпеливо раскладывал перед ним нити большой политики, в которую сам он, будучи чужаком иного рода — не мечом, а крестом, — был вовлечён едва ли не глубже самого Дмитрия.

— Ты помнишь, Дзимитори, — говорил священник, — я рассказывал тебе перед битвой при вашем ущелье о старом соперничестве между сторонниками юного Хидэёри и Токугавой Иэясу. Так вот, знай: с тех пор, как ты в последний раз стоял перед троном Верховного правителя в Эдо, многое переменилось, хотя со стороны, быть может, и не так заметно. Иэясу, победив в главном сражении при Сэкигахаре ещё до твоего появления в этих краях, не остановился на этом. Земли многих домов, что поддержали проигравшую сторону, были у них отобраны и розданы верным вассалам — а это, поверь мне, вызвало не меньше кровопролития, чем сама война, потому что не всякий даймё готов был смиренно покинуть родовые владения, куда его предков переселили ещё их деды. То там, то здесь вспыхивали мятежи бывших хозяев земель, недовольных переселением на новые, куда более скудные наделы, — и твой собственный господин, хоть его владения и уцелели, дважды за эти два года посылал своих людей на усмирение соседей, чьи распри грозили перекинуться и на его границы.

Дмитрий помнил эти два похода лишь отчасти — сам он в них участия не принимал, оставаясь при укреплениях и при новых постройках, но слышал достаточно рассказов вернувшихся воинов, чтобы понимать: страна, которую он поначалу принял за неподвижную, застывшую в своём средневековье декорацию, на деле бурлила скрытым, но никогда не утихающим напряжением. Феррейра рассказывал и о том, как несколько лет назад сам Иэясу формально принял от императора титул сёгуна — верховного военного правителя, — сделавшись таким образом главой нового, третьего по счёту военного правления страны, и о том, как совсем недавно, всего год назад, этот хитрый и осторожный человек совершил шаг, показавшийся многим при дворе неожиданным: отрёкся от титула сёгуна в пользу собственного сына, Токугавы Хидэтады, а сам удалился в замок Сумпу, приняв титул и положение Огосё — «великого отставленного», формально сложившего с себя бразды правления, но на деле не выпустившего из рук ни единой нити настоящей власти.

— Это у них тоже в обычае, — пояснял Феррейра, заметив недоумение на лице Дмитрия. — Передать титул наследнику загодя, чтобы род уже при жизни отца-основателя успел укорениться на вершине власти, а сам отец, освобождённый от тягостных дворцовых церемоний, продолжал бы управлять страной из тени, не связанный более протоколом. В Сумпу теперь, поговаривают, собирается едва ли не больше советников и просителей, чем в самом Эдо. И запомни это, Дзимитори, потому что в этот раз, когда мы поедем в столицу, кланяться тебе придётся не одному правителю, а сразу двум дворам, и не ошибиться, кому из них какая мера почтения причитается, — задача не из простых даже для урождённого японца.

Помимо этого большого, всё ещё не улёгшегося передела власти, до слуха Дмитрия то и дело долетали известия о менее значительных, но не менее кровавых происшествиях: где-то на севере вспыхнуло восстание крестьян, доведённых до отчаяния новыми податями; на побережье участились нападения пиратов-вокоу, пользовавшихся ослаблением береговой охраны в неспокойные годы передела земель; а среди самих даймё то и дело вспыхивали тяжбы из-за границ владений, из-за прав на рудники и рыбные угодья, — тяжбы, что решались то в столичных судах, то, куда чаще, обнажёнными клинками где-нибудь на глухой горной дороге. Отдельной, тихой, но всё более ощутимой темой были разговоры о южных варварах и их вере: Феррейра, рассказывая об этом, всё чаще понижал голос и хмурился, признаваясь, что при дворе усиливаются голоса тех советников, кто видит в христианских миссионерах не столько торговых посредников, сколько первую тень будущего иноземного вторжения, — и что рано или поздно эти голоса могут возобладать.

Но всё это оставалось для Дмитрия фоном, дальним раскатом грома за горизонтом, — куда ближе и куда важнее была для него собственная перемена, случившаяся минувшей весной, вскоре после того, как отгремел большой праздник в честь победы над кланом Такаги.

Сигэнорри созвал в тот день в главный зал своего замка всех старших вассалов, всех военачальников, уцелевших после трёхдневной осады, и даже нескольких соседних даймё, приглашённых по такому случаю особо. Дмитрий, извещённый накануне, что его присутствие ожидается в парадном облачении, провёл бессонную ночь, гадая о причине столь торжественного созыва, хотя в глубине души уже смутно догадывался, что именно должно произойти.

Зал, устланный свежими татами, благоухал сандаловым курением; вдоль стен, на своих местах, в строгом порядке, по старшинству, расположились самураи дома Сакакибара — те самые люди, кто ещё два года назад смотрел на чужеземца-плотника с плохо скрываемым презрением, а теперь встречали его почтительным, хотя и не лишённым настороженности взглядом. Кадзуо, кажется постаревший за эти годы, но не утративший ни капли своей суровой прямоты, стоял по правую руку от господского возвышения; Хатано и Кэнсиро, оба заметно повышенные в звании после успешной обороны, замерли чуть в стороне. Сигэнорри восседал на своём обычном месте — на невысоком, но массивном помосте, — облачённый в