Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

class="p1">– Напрасно иронизируете, господин Грибовский. Нынешнее лето я провел как раз в своем имении Тургеневка в Симбирской губернии, поэтому знаю быт хлебопашца не понаслышке. Так вот, смею вас уверить, что собственными глазами наблюдал, как после полевых работ мужики собираются в кружок и с великим интересом слушают то, что читает им который-нибудь грамотный из них. К сожалению, таких пока немного, в основном дьячки или поповичи, проповедающие исключительно христианнейшее смирение перед власть имущими.

– Ну вот…

Не выдержав, Вильгельм вскочил, чуть не опрокинув стул, вытаращил глаза и крикнул:

– Необходимы народные повести! И поэмы! А также иллюстрированные листы с подписями и нравоучениями!

Тургенев согласно кивнул, Грибовский изумленно-неодобрительно оглядел его с головы до ног, а Вильгельм вдруг настолько сконфузился, что неловко поклонился в глухую стену с одиноким пейзажиком посередине, пробормотал какие-то извинения и вымелся в прихожую.

На улице почти смерклось и в отдалении фонарщики уже зажигали лампы на высоких столбах. Не обнаружив в пределах видимости ни одного извозчика, он решил идти домой пешком, благо до Калинкина моста было недалеко. И снова мысли о Софи воровски прокрались в сознание и изгнали оттуда все прочее и малосущественное.

Пять дней он не был у нее, и все эти пять дней невидимый и неощутимый мясник-мучитель резал тупым ножом его сердце. Да и как же ему было пойти, когда в последний раз, под вечер, по оплошке не доложившись прислуге, он вошел в гостиную и остолбенел. Мерзейший поэтишка Панаев в недопустимой близости сидел вместе с Софи на кушетке, и рука его нагло и по-хозяйски обнимала ее плечи. Не проронив ни слова, Вильгельм убежал.

Изменщица, мрачно думал он, вышагивая по тихим улицам.

В литературный салон Софи, или Софьи Дмитриевны Пономаревой, его впервые привел Дельвиг. Было довольно интересно. Он впервые собственными глазами увидал знаменитого баснописца Крылова. Сидел, расплывшись в кресле, невообразимо толстый человек и посматривал вокруг себя хитренькими глазками.

– А вот, Виля, издатель Николай Иванович Греч, я тебе об нем рассказывал, – шептал Дельвиг.

– Как же, как же, наслышан, Вильгельм Кюхельбекер, поэт, – прогудел тот, пожимая руку. – Неоднократно читывал ваши поэзы в «Сыне отечества» и в «Соревнователе просвещения». Примите от меня искренние со…

Тут Греча толкнули, он запнулся, а Виле ни с того ни с сего почудилось, что тот сейчас закончит свою речь словом «соболезнования». Виля смертельно побледнел. Впрочем, никаких ужасов не случилось.

– Так вот, примите от меня искренние советы и наставления, как издателя и просто старшего по возрасту человека, – не бросать столь успешно начатого дела.

А потом он увидел Софи и тут же забыл про все на свете. Удивительнее всего, что никаких конкретных примет ее внешнего облика не сохранилось в памяти. Так, нечто неопределенно-легкое, смеющееся, с очаровательными ямочками на щеках. Он даже не мог бы сказать, какого цвета на ней было платье, а вот ямочки почему-то запомнились.

– Виля, позволь тебе представить нашу очаровательную хозяйку Софью Дмитриевну Пономареву, – торжественно объявил Дельвиг.

Принимая для поцелуя душистую ручку, улыбаясь криво и дико, Виля пробормотал:

– Карл Вильгельмович…

Софи изумленно вскинула на него глаза.

– А мне говорили…

– Врет, врет, – захохотал Дельвиг, – никакой он не Карл, а наоборот, Вильгельм. Должен заметить, что еще с лицея он прославился как огромнейший оригинал. Представляете, однажды…

Виля бросил страшный взгляд на приятеля, после чего тот железным усилием воли согнал с лица улыбку и поспешно отошел, продолжая, однако, подрагивать плечами от сдерживаемого смеха. Софи ласково улыбнулась, кивнула и тоже ушла.

В продолжение всего приема Виля исподтишка наблюдал за хозяйкой, но та была со всеми абсолютно ровна, приветлива и, к его глубокому удовлетворению, никому не отдавала явного предпочтения.

За ужином случился невероятный конфуз. Какой-то сутулый господин в синем сюртуке, не переставая болтать о чем-то с соседом, принялся наливать шамбертен в стоявшие поблизости фужеры и за разговором как-то ненароком пропустил Вилю. В этот момент Виля перехватил взгляд Софи, исполненный живейшего любопытства к происходящему, и закоченел на своем стуле. Потом лицо его побагровело и он медленно выпрямился во весь свой длинный рост.

– Милостивый государь, – сдавленным голосом произнес он, обращаясь к сутулому, – вы изволили обнести меня вином. Настаиваю, чтобы вы тотчас исправили свое невольное оскорбление.

Сутулый, глупо улыбаясь, глядел на него снизу вверх и растерянно хлопал глазами, что еще больше взбесило Вилю.

– Это подлость! Требую немедленной сатисфакции!

– Что такое? – вдруг пронзительно крикнул сутулый и растерянно огляделся.

Случилась сумятица. Сутулый плаксиво кричал: «Это черт знает что! В жизни не встречал ничего подобного! Я не позволю…» и порывался уйти. Виля молча раздувал ноздри. Насилу их угомонили и заставили помириться.

Через некоторое время Крылов, оживившийся при виде принесенного на стол запеченного поросенка с яблоком во рту, принялся услаждать собравшихся баснями собственного сочинения.

– Э, Иван Андреевич, – сказал кто-то, – басни нынче вышли из моды. Нынче в моде элегии, рондо – высокая поэзия.

Крылов хитренько сощурил заплывшие глазки:

– Не в том дело, любезный, что вышли из моды, а в том дело, что их сочинять надобно уметь. Надысь довелось мне читать басню «Змея и пила» графа Хвостова. Впечатление, я вам скажу, незабываемое:

Вокруг засмеялись, и поэтому окончание басни Виля полностью не разобрал, только отдельные строчки:

И тут Виля вдруг почувствовал какое-то неудобство, какое-то постороннее внимание к себе, будто именно он являлся автором злополучной басни. Он стал озираться по сторонам и вскоре обнаружил источник неудобства. Это была древняя старуха во всем черном, пристроившаяся на уголке стола и словно бы через силу клевавшая с тарелки что-то несущественное. Цепкий взгляд черных глаз, глубоко запавших в орбиты, внимательно и прицельно ощупывал его лицо. Каждый раз, когда Виля прямо взглядывал на старуху, она утыкалась носом в тарелку, но стоило ему отвлечься, как ощупывание возобновлялось. «А это что за ведьма?» – недовольно думал он.

Кто-то из близ сидевших предложил ей вина.

– Благодарствуй, сударик мой, – откликнулась старуха, – ты бы мне лучше оршаду налил, изумительный у Софьюшки оршад приготовляют.

Голос у нее оказался на удивление сильный, звучный и очень приятный, чем-то напоминающий звуки виолончели.

В перерыве между переменами блюд он отыскал среди гостей гвардейского полковника Глинку, с которым был хорошо знаком и которого считал самым многознающим человеком в столице.

– Федор Николаевич, позвольте вас на два слова. – Они отошли к окну. – Не подскажете ли мне, кто вон