Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Это время князь Чарторыйский и выбрал, чтоб отправиться в Россию.

Адам далек был от того, чтоб беспокоиться за Россию – увольте, ему достаточно Польши. Но он не мог не переживать за царскую семью: те так и отказывались покидать Россию, хотя, насколько знал Адам, англичане были готовы выслать за ними миссию.

И у него в голове не укладывалось: неужели покойный император, его умный, светлый Александр, действительно знал, что такое готовится? И не сделал ничего?

Константин согласился принять его – это было добрым знаком. Вдобавок великий князь встречал его один на один. Глухая и бесконечная деревня, сельский особняк, почти изба, которой выпала честь изображать дворец, беспощадно яркий огонь в камине, и в этой яркости – темное, осунувшееся лицо человека, который был единственной надеждой России.

– Я весь внимание, господин… как там вас теперь именовать? Пожизненный первый консул? Чем же я обязан такой чести?

– Всего лишь председатель Временного правительства, – Адам сделал вид, что не заметил шпильки. – Ваше Высочество… Константин Павлович… я проделал весь этот путь, сопряженный с немалыми опасностями, чтоб от лица моей отчизны предложить вам поддержку, в которой вы теперь нуждаетесь. Единство, издавна существующее между нашими странами, обязывает помогать друг другу. Разве ваша царственная Grand-mère[8] не отозвалась на зов Польши, когда той требовалась помощь?

Великий князь шутки не оценил вовсе:

– Мне казалось, что поляки уже нашли в этом вопросе свою сторону…

Адам кивнул:

– Как ни прискорбно, некоторые мои соотечественники встали на сторону бунтовщиков. Они не сознают, насколько гибельно может быть такое сотрудничество. Трубецкой, как ранее и Буонапарте, хочет использовать нас в своих целях. Он прекрасно сознает, что, реши силы Священного союза помочь Вашему Высочеству, им вначале придется пересечь Польшу. Но я смею надеяться, что смогу убедить моих соратников в неправильности такого шага…

Улыбка прошла по лицу Константина, будто трещина:

– Вы меня удивляете, Чарторыйский. Сперва вы изменили России, теперь, похоже, изменяете собственным друзьям-полякам… Есть ли на этой земле кто-то, кого вы еще не предали?

Адам вздохнул. Приблизился к окну, отодвинул занавеску, обозрел сиротливый сад. Пуст…

– Константин Павлович, вы знаете, что я не враг вам и России. Поймите… Болезнь, охватившая вашу страну, – не чума, а всего лишь лихорадка, она может быть излечена, если у лекаря хватит сил… Вспомните Францию: если б Первая коалиция не струсила, возможно, мир не узнал бы якобинской заразы…

– И кого же вы предлагаете на роль Первой коалиции, князь?

– Войско Польское, – сказал Адам.

– Какое войско? – поднял бровь Константин.

Адам учтиво подал великому князю привезенные с собой бумаги. Странное, дикое чувство, будто он опять в Петербурге, в кабинете Александра, подает доклад… Константин изучал бумаги какое-то время, затем поднял глаза:

– И это верные цифры?

– Генералы Потоцкий и Хлоповский, также как бригадир Дембинский с кавалерией, и генерал Раморино готовы выдвинуться в любой момент.

– Кого же вы набрали под свои знамена? Юнцов, инвалидов?

– Это войско, – просто сказал Адам. – У него опытные полководцы.

– И они будут сражаться за русского царя?

– Они будут сражаться за Польшу, – тихо сказал Адам. – И за мир в Европе.

– Я понял вас, князь, – мрачно сказал Константин. – Чего же вы… требуете в ответ?

– Упаси меня боже, разве я осмелился бы чего-то у вас требовать? Но мне хотелось бы… обсудить… путь, по которому пойдет теперь моя отчизна.

Адам опять зашуршал бумагами.

– Мне кажется, что в нынешних обстоятельствах весьма двусмысленно Польше было бы подчиняться российской короне…

Константин уже понимал, что за бумагу положил перед ним бывший министр. Отречение от престола… Польского, разумеется.

– Я предлагаю, Ваше Высочество, союз на равных для наших стран. Une entente[9], если можно так выразиться…

Глаза Константина из мутных сделались вдруг ясными, гневными.

– Это бунт.

Чарторыйский промолчал.

– Хорошо, – кивнул наконец Константин. – Я прошу вас оставить меня. Мне нужно переговорить с моими людьми.

«Не смеяться, не улыбаться, губки бантиком держать», как в той глупой игре. А ему хотелось позволить себе торжествующую улыбку… Его Польша, израненная, изрезанная страна, позволяет себе диктовать России. Да, авантюра, и из самых дерзких.

Она все же вышла в садик, на коварный пробирающий ветер.

Князь Чарторыйский желал увидеть ее и не желал, и приблизился к ней с тайным страхом, как идут на зов собственной судьбы. И не стало князя пятидесяти с лишним лет, старого циника, который только что, кажется, выцарапал свободу для своей страны. Остался несчастный влюбленный Адам, для которого не было Польши и не было России, а была вот только… она. Елизавета выглядела очень худой и бледной, такой же миниатюрной, как раньше. Стала суше, но вряд ли старше. На голове смешная шляпка с райской птицей: сколько же ей лет, этой шляпке?

– Ваше Величество, – он сделал шаг к ней и замер, и они смотрели друг на друга, comme des chiens en faïence[10]. Ничего не прошло. Он сам удивлялся, как злопамятна может быть душа, храня малейшее воспоминание, малейшую надежду. Даже уехав за столько верст, женившись, даже за границей, даже в Пулавах, где ему казалось порой, что жизнь кончена, он неосознанно ждал весточки от нее.

Он хотел спросить, как она себя чувствует – но что спрашивать? Никогда он не видел такой пустоты у нее в глазах.

– Ваше Величество, я пришел просить вас…

Она глядела на него молча. Лицо ее пугало Адама. Он не был медиком, но ему вполне было ясно – Елизавета больна. Он шагнул к ней – так, чтоб хоть отчасти заслонить ее от ветра.

– Я понимаю, что в нынешних обстоятельствах Польша не кажется вам надлежащим убежищем, но другие державы примут вас с радостью… Позвольте мне помочь вам выехать.

– Я так устала, – сказала она вдруг. Пошатнулась. Он ринулся поддержать. Что же они творят, Матерь Божья…

– Je vous en supplie[11], Lise, вам губительно здесь оставаться, и дело не только в смуте, дело в климате, вам нужно в тепло, к морю, в Испанию, на Сардинию, наконец, здесь вы погибнете…

На лице ее вдруг появилась нерешительная улыбка, ясная, как у мученицы. Адам понял, о чем – и о ком – она думает.

– Оставьте, князь, – сказала она таким же ясным тоном, безразличным к земному. – Вы не за этим приехали.

– Ваше Величество, подумайте не о себе, подумайте… хотя бы о мальчике. Ведь кто-то может пожелать, чтоб слухи о его кончине подтвердились.

– Вам-то что до русского трона?