Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский
отражаясь в витрин колебаниях.
Панели и окна сплетаются в косы —
изящные очень.
Грозные рыки колоссов
и нефть, и свинец погребальный…
Ты спускаешься к набережной, двигаясь вдоль музейной стены слева от тебя. Справа – гранитная облицовка въезда на огромный мост через Кем, шедевр сталинского ампира. Здесь уже благословенная тень и доносящаяся от реки прохлада.
…В клубах укутаюсь, в кольцах
из грубых клоак самосвалов.
В клубах возрадуюсь, в кольцах,
каких эта жизнь не видала.
Мертвое декольте
уродливых нищих строек
в бетоне расплавит кадавры
последних героев…
Обходишь главный вход, заходишь в дворик, ныряешь в неприметную дверцу полуподвала, задеваешь кроссовком носорожий череп. Ты в безопасности.
* * *
Декабристов тут любят. Почти как дедушку Ленина: пароход, на котором он плыл в ссылку, восстановили и водят на него экскурсии трудящихся. Пароход тоже принадлежит музею, хотя есть большие сомнения, что это точно то самое судно. Ну а про то, что на нем еще раньше плавал цесаревич Николай Александрович, предпочитают не говорить.
Но декабристов тоже любят:
«На территории нашей губернии в разное время проживало более 30 декабристов, в том числе в самом Темногорске 12 человек. Декабристы оставили заметный след в истории города».
Ну да. Как тот, в платье жены которого наряжалась Вика. Вообще-то, это серьезное нарушение – даже преступление в глазах трясущихся над экспонатами музейных людей. Но время от времени можно позволить себе некоторые проказы, пусть даже на грани фола. Вика – девушка очень правильная, видящая свой путь далеко вперед. Он прям, однозначен и сулит ей лишь жизненное благо. Еще она серьезно и строго ведет собрания крошечной музейной комсомольской ячейки. Куда входишь и ты, хотя у тебя нет комсомольского билета. Ты порвал его на клочки и спустил в толчок общественного туалета в центре города, сделав над собой усилие, чтобы зайти в это вонючее капище. Но в музее сказал, что потерял его, Вика тебя отругала, обещала поставить на собрании вопрос о наказании. И все благополучно об этом забыли.
А ты никак не можешь забыть, как она парила в розовых кружевах на крыше… Ты не можешь забыть и взгляды, которыми они порой обмениваются с экскурсоводшей Ритой – роскошной дамой с копной каштановых волос. Тебе нравится и Рита. Трудно сказать, кто из них нравится тебе больше. Хоть они и лет на пять старше тебя.
Ты тоже нравишься им – ловишь на себе однозначные взгляды и той и другой. Ну а что, ты юн и смазлив. Прихрамываешь из-за больного колена, но это, наверное, добавляет тебе в их глазах шарма. «Хромой бес» называют они тебя, и тебе это льстит. Твои разговоры с ними – смесь цинизма, загадочности, интересничания и наглости. Плюс обязательная доза политической крамолы.
* * *
– Да какие они были герои… Обычные тусовщики того времени. Бухали, по борделям шарились… Когда они собирались принимать Пушкина в «Союз благоденствия», он приехал и говорит: «Господа, поехали лучше к актрискам!» И они поехали. Так он и не стал декабристом.
– Откуда ты это взял?
Лицо Вики внешне холодно и строго, но в льдисто-голубых глазах кроется лукавый огонек.
– Читал где-то.
– Врешь, нигде ты такого прочитать не мог.
А вот зеленые глаза Риты искрятся весельем откровенно. Они обе каждый день с придыханием рассказывают экскурсантам о святых героях-революционерах. Может быть, даже искренне. Но теперь, здесь, они не прочь пошалить.
Задернутые тяжелые портьеры, ковры. Чешская стенка с хрусталем и рядами блатных книг. Кассетный «Грюндик» изливает чувственную попсу. Мягкий свет бра, мерцающее в бокалах грузинское вино, под воздействием которого беседа становится все более хаотичной и фривольной…
Вика и Рита на диване, ты напротив в кресле. Девчонки размякли, плывут, глаза их мерцают, на губах – загадочные полуулыбки джоконд… Хотя почему загадочные: улыбка Лизы Герардини, которая в Лувре, явно имеет ту же причину, и нечего искусствоведам ломать над ней голову.
Ты поднимаешься с кресла, подходишь к дамам, делающим вид, что не замечают тебя, не слишком смело кладешь руку на плечо Вики, второй гладишь Риту по каштановым кудрям, переводишь руку на длинную Викину шею… У нее очень нежная кожа – как и у всех натуральных блондинок.
Твою крышу сносит на фиг.
Вика не глядя протягивает руку и выключает бра…
* * *
Ты читаешь. Л. Н. Гумилев, «География этноса в исторический период»:
«В чем же усматривали катары (альбигойцы) и вообще все гностики-манихеи свою задачу? Они считали, что надо вырваться из этого страшного мира. Для этого мало умереть, так как смерть тела ведет к новому воплощению души – к новым мучениям. Надо вырваться из цепи перевоплощений, а для этого мало убить тело, нужно умертвить душу. Каким путем? Убив все свои желания… Надо изнурить свою плоть до такой степени, чтобы душа уже не захотела оставаться в этом мире, тогда она в момент смерти воспарит к светлому Богу. Но плоть можно изнурять двумя способами: или аскетизмом, или неистовым развратом. В разврате она тоже изнуряется, и поэтому время от времени альбигойцы устраивали ночные оргии, обязательно в темноте, чтобы никто не знал, кто с кем изнуряет плоть». * * *
…Здесь мосты, словно кони —
По ночам на дыбы!
Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки!..[14]
Мужик из магнитофона и не поет вовсе – просто наговаривает стихи под гитару. Но голос его пробирает до нутра, а стихи крамольные и будоражащие. Генка этого не понимает, для него это просто кассета «не для всех», которую можно хорошо продать. Тебя выперли из института за политику, его – за фарцу, в политике же он разбирается так себе, для него что Вилли Токарев, что Галич…
…Мальчишки были безусы —
Прапоры и корнеты,
Мальчишки были безумны,
К чему им мои советы?!
Лечиться бы им, лечиться,
На кислые ездить воды —
Они ж по ночам: «Отчизна!
Тираны! Заря свободы!»
– Муть какая-то. Давай «Зоопарк» поставлю.
– Погоди.
…И я восклицал: «Тираны!»
И я прославлял свободу,
Под пламенные тирады
Мы пили вино, как воду…
В голове у тебя клубятся крамольные мысли. Ну да, вот вышли они, постреляли, потом кто в