Пришествие ночи 1-6 - Питер Гамильтон
Пробравшись наконец через баррикаду из мертвых тел, она увидела, какую бойню устроили умные заряды. Вокруг растерзанных тел Хасана Рованда и его команды кружилась туманность из кровавых капелек. Кажется, тел было четыре, но разобрать точно она не смогла.
Ошметки мяса липли к трещинам в стенах, образуя временные затычки, ерзавшие, точно живые, под давлением воздуха, прежде чем продавиться наружу. Задержав дыхание — что было нелепо, поскольку воздух в ее легкие поступал из баллонов бронекостюма, — Ли Чан ринулась в кровавую кашу, вздрагивая каждый раз, когда добросовестные тактильные сенсоры костюма передавали ей ощущение касавшегося ее тела предмета.
Дальше коридор был пуст. Перед развилкой опустилась аварийная перегородка. Ли Чан подплыла к ней, двигаясь против стихающего — почти весь воздух из отсека уже вышел — ветра.
В центре переборки имелся маленький прозрачный лючок. Прижавшись к нему сенсорами шлема, Ли Чан не увидела ничего, кроме таких же переборок, закрывающих другие коридоры. Капитана Такрара и членов команды «Крестьянской мести» видно не было.
И в этот момент к утихающему вою различных аварийных сигналов добавился еще один звук — басовитый гул, который Ли Чан не столько слышала ушами, сколько ощущала передающимся через стены. Моргнули и погасли осветительные панели, загорелись синевато-белые аварийные лампы.
— О Боже, нет! — прошептала Ли Чан сама себе в тишине шлема. — Я же обещала ему! Я сказала, что он будет в безопасности…
«Крестьянская месть» взлетала прямо из дока. Андре отсоединил крепления колыбели из рубки, но без помощи док-мастера он ничего не мог поделать ни со шлюзом, ни с пуповиной. Заработали вспомогательные двигатели, выбрасывая водород, разогретый главным реактором до субтермоядерных температур. Огромный шар звездолета тяжело приподнялся над колыбелью, окруженный ослепительно синим ионным облаком. Выдергивались, рвались кабели и шланги, подходившие к муфтам в нижней части корпуса, расплескивая по доку потоки хладагента, воды и сжиженного топлива. Стоило кораблю приподняться из колыбели, как выхлоп двигателей ударил прямо по фермам, в течение секунды превратив их в расплескавшийся шлак. Труба воздушного шлюза растянулась и лопнула, отрываясь от стыковочного кольца, а вместе с ней — сетевые кабели и фиксаторы.
— Какого черта, Дюшамп! — бешено взвыл в эфире диспетчер. — Немедленно отрубай движок!
«Крестьянская месть» поднималась из глубины дока на облаке сияющих ионов, и стены и балки за ней плавились и оседали.
На причиненные его поспешным отлетом разрушения Андре Дюшамп даже не глядел. Все его внимание поглощало управление кораблем. Платформы СО Кули уже захватили цель, но он знал — они не станут стрелять, покуда он находится так близко к астероиду. Капитан торопливо закрывал один за другим все ремонтные люки.
Разместившиеся кольцом по краю дока хранилища сжиженного горючего сдетонировали наконец под ударами выхлопов. Цепная реакция взрывов выбросила в пространство огромный фонтан белого пара и поток обломков. Взрывы были так сильны, что вся конструкция дока начала рушиться. Гасители углового момента в шпинделе космопорта поползли в сторону перегрузки, когда импульс прокатился по каркасу массивной конструкции.
Взрывная волна от лопнувших хранилищ достигла «Крестьянской мести», и разлетающиеся осколки пробили темное кремниевое покрытие корпуса в десятке мест. Звездолет мучительно вздрогнул. Потом горизонт событий скрыл его, и «Крестьянская месть» исчезла.
Джеральд Скиббоу посещал салон уже в третий раз. Просторный полукруглый зал был врезан глубоко в скалу Гайаны. Широкие раздвижные стеклянные двери вели на веранду, откуда открывался прекрасный вид на вторую жилую каверну астероида. Салон, несмотря на царящую в нем принудительно-беззаботную атмосферу, находился в сердце самого охраняемого флотского госпиталя, хотя меры безопасности были намеренно ненавязчивы. Врачи и больные общались свободно, как надеялись создатели этого места, в непринужденной обстановке. Салон создавался, чтобы пациенты, пострадавшие от травм, шока или, как бывало порой, излишне энергичных допросов, могли восстанавливать навыки общения. Сюда можно было зайти в любое время — посидеть в глубоких мягких креслах, выпить, закусить, поиграть в несложные игры.
Джеральду Скиббоу в салоне не нравилось. Искусственная обстановка астероидных каверн была для него непривычна, изогнутый пол просто пугал, а дорогая модная мебель напоминала ему об аркологе, из которого он так старался выбраться. Он не хотел вспоминать. В памяти его осталась семья, и другого дома у нее не было.
В первые дни после личностного допроса он умолял своих тюремщиков избавить его от этих воспоминаний своими хитрыми машинами — или уж сразу убить. Нанотехнические нити оставались внедренными в его череп, им так просто будет очистить его, выжечь электрическими разрядами прошлое. Но доктор Доббс только улыбался ласково и качал головой, отвечая, что его цель — вылечить Джеральда, а не мучить дальше.
Джеральд Скиббоу начал уже ненавидеть эту милую улыбку и прятавшееся за ней упорство. Эта улыбка приговаривала его к жизни в окружении ужасающе прекрасных воспоминаний — саванна, смех, сладкая усталость в конце дня и те самые дни, наполненные простым трудом. Это была память о счастье, и, зная это, он понимал, что потерял свое счастье и никогда не обретет вновь. Он уверился, что военные королевства Кулу намеренно погружают его в омут памяти, карая таким образом за всплеск одержания на Лалонде. Иной причины отказывать ему в помощи он не видел. Они винили его и хотели, чтобы он это понял. Воспоминания днем и ночью нашептывали, что он лишился всего, что он ничего не стоит, что он подвел своих единственных любимых. И он обречен был переживать свою неудачу снова и снова.
Прочие раны от встречи с командой Дженни Харрис медпакеты исцелили легко и быстро, хотя сейчас лицо и голову Джеральда покрывали свежие шрамы, оставшиеся после того, как несколько дней назад он попытался выцарапать из мозга эти любимые улыбчивые лица. Он рвал кожу, чтобы добраться до черепной коробки и вскрыть ее, выпустить своих родных и тем освободиться самому. Но на него набросились крепкие санитары, и доктор Доббс улыбался очень грустно. Потом ему дали что-то, от чего на него напала сонливость, и назначили дополнительные сеансы у психотерапевта, когда ему приходилось, лежа на кушетке, рассказывать все, что он чувствует. Толку, конечно, не было — откуда?
Сейчас Джеральд присел на высокий табурет у барной стойки и попросил чашку чая.
— Да, сэр, — с улыбкой ответил бармен. — И печенье, конечно.
Принесли на подносе чай и печенье. Джеральд налил себе чашку, стараясь не пролить. Реакция в последнее время подводила его, а зрение стало плоским, лишенным глубины и ясности, а быть может, таким стал мир.
Он облокотился на полированную барную стойку и, взяв чашку обеими руками, стал медленно потягивать горячий напиток.