Рассказы - Тим Каррэн
Короче: через некоторое время местные жители поняли, что в суровую зиму, когда тени становятся длинными, на улицу лучше не выходить. И если на озере пропадали люди, то обычно приезжие, вроде нашего замечательного мистера Модека и его брата.
— Мы не можем просто сидеть здесь! — сказал Модек, снова распаляясь.
— Мы и не собираемся, — сказал я, хватая фонарик.
— Стемнело, и метель разыгралась. — Голландец натянул ушанку. — Пойдем глянем, в чем дело.
Рыбацкий домик Модека находился примерно в двухстах футах, и прогулка была бы недолгой, но метель окончательно разбушевалась, налетали яростные клубы белого снега. Ветер хлестал и набрасывался крутящимися снежными вихрями, вздымая мелкую россыпь ледяных крупиц, которые стальными иглами впивались в незащищенные лица. Луч фонаря пронзал около десяти футов, прежде чем отразиться обратно.
С Голландцем во главе мы углубились в метель, борясь с ее порывами. Порой ветер стихал и можно было разглядеть призрачные коробки рыбацких домиков, разбросанных по замерзшей корке Паучьего озера, а после с ревом возвращалась белая мгла, снижая видимость до восьми-десяти футов.
Живот снова пронзило болью, и я сделал все, чтобы никто ничего не заметил.
К тому времени живот уже несколько недель давал о себе знать, и порой боль становилась такой сильной и интенсивной, что выдавливала слезы и роняла на колени. Кровь шла почти каждое утро, а иногда я сплевывал сгусток посреди ночи: мерзкий комок с медным привкусом, от которого бросало в дрожь. Пора к доктору? Конечно. Но, как и все старики, я откладывал визит, не желая сталкиваться с надвигающемся мраком могилы; надеясь как можно дольше держать его на расстоянии вытянутой руки, и желая еще раз насладится теплом пшеничного июля и красками сентября, прежде чем дам дуба. Для стариков, знаете ли, врачи — это всего лишь гробовщики.
Я шел рядом с Модеком, так близко, что мы почти держались за руки. Не думаю, что хоть раз в жизни видел кого-либо настолько испуганным, и чем ближе мы подходили к домику, тем больше я был уверен, что тому есть веская причина.
Моя Глория до своей кончины любила говорить, что я не самый чуткий человек, но в ту ночь мои чувствительность и восприятие были живыми и наэлектризованными. Темные бездны травмы Модека пробирали до мозга костей, но я чувствовал нечто большее. Что-то еще, чему не мог дать точное определение, нечто темное и голодное, что подбиралось к нам, окружало, подобно тощим волкам.
— Зачем мы это делаем? — спросил меня Модек. — Разве… разве мы не должны просто пойти за шерифом или полицией штата? Пусть они разбираются.
— Давай просто поглядим, — сказал я.
Внезапно из мрака появился домик, и мы замерли посреди ветра и снега, уставившись на него, как на открытый гроб. Я посветил фонарем. Ветер намел вокруг домика сугробы, взад-вперед хлопала дверь, ударяясь о косяк.
Настороженный Модек был готов сбежать. Я, честно говоря, тоже. Наблюдая, как с грохотом открывается и закрывается дверь, я очень хорошо осознавал ощущение в задней части шеи, которое не имело абсолютно никакого отношения к холоду, опустившемуся до однозначных чисел. Вокруг нас каким-то первобытным зверем выл буран, ветер и хлещущий снег создавали странные скачущие тени на льду.
Голландец взялся за дверь.
В луче фонарика я отчетливо на ней увидел пять рваных борозд похожих на следы когтей.
Это был маленький рыбацкий домик на двоих: тесные скамейки по обе стороны, лунки во льду, маленькая газовая плитка. Чуть больше простого сортира, честно говоря. Обычный рыбацкий домик… за исключением того, что выглядел он так, словно его окунули в красные чернила.
Кровь свисала с потолка красными сосульками и забрызгала стены замерзшими спиралями. Лед, запятнанный багровым, был запекшимся морем крови, кусочков тканей и обледеневшей плоти. Прямо к стене дорожкой сукровицы приморозило что-то похожее на ухо.
Все это было достаточно хреново, но хуже всего были детские каракули кровавых букв, написанные на стене:
БОНС
БОНС
БОНС
— Господи, — сказал Голландец, отходя от дверного проема.
— Что это значит? — вопрошал Модек, который едва мог дышать, и просто хватал ртом воздух. — Что, черт возьми, это значит?
Но ни Голландец, ни я ему не ответили. Мы просто стояли рядом, не глядя друг на друга. По льду расползались длинные, тянущиеся пальцы теней.
Когда начало скручивать живот я прислонился к домику, потому что мне неожиданно понадобилось какая-нибудь опора. Боль, подобно реке, разветвляющейся на ручьи и речушки, распространилась от низа живота и достигла груди, стягивая ее острой и раскаленной докрасна агонией. От этого на глазах выступили слезы.
— Файф, ты в порядке? — спросил Голландец, и я кивнул.
Модек и его брат выехали на лед на новеньком сверкающем снегоходе Polaris, который был припарковали за домиком. Капот был почти сорван. Двигатель выглядел так, словно по нему прошлись кувалдой… катушки и шланги болтались, как вывалившиеся кишки, на снег хлестала темная жижа.
— Мой снегоход! — воскликнул Модек. — Поглядите, что они сделали с моим снегоходом!
— Мистер Модек… — начал я.
Но он оттолкнул меня в сторону и, схватив Голландца за руку, заорал:
— ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВСЕ ЭТО ЗНАЧИТ? ВЫ, БЛЯДЬ, ОБА ЗНАЕТЕ, И Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ РАССКАЗАЛИ ПРЯМО СЕЙЧАС, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!
Он был похож на какого-то дикого зверя, которого наконец-то выпустили из клетки: угрожающий блестящий взгляд, лицо, искаженное оскалом животной ненависти. Голландцу может и было около семидесяти, но он был силен, как бык. Он отшвырнул Модека в сторону, и тот поскользнулся на льду и упал на задницу. Расстроенный и разгневанный он начал трястись и издавать жалкие хныкающие звуки.
Я помог ему подняться на ноги и, прежде чем смог остановиться, рассказал то, что, как мне казалось, он имел право знать.
— Это призрак, мистер Модек, — у меня защемило в груди. — Вот в чем дело. Здесь бродит призрак. Несколько лет назад женщина провалилась под лед и не смогла выбраться. Часть ее все еще там, внизу. Она появляется в зимние месяцы, после наступления темноты.
— Призрак, — Модек