Евгений Гуляковский - Лабиринт миров

Двор, открывшийся перед ним, не оставлял сомнений в том, что здание тюрьмы хорошо охранялось. Он насчитал по крайней мере с десяток хорошо замаскированных эмиттеров, реагирующих на малейшую вибрацию почвы. Выбраться отсюда будет нелегко. Влип он, кажется, весьма основательно…

У него было странное ощущение, словно он находился в лодке, несущейся вниз по течению и вдруг налетевшей на скалу. Он неподвижно лежал на скале, а берега по обеим сторонам все еще продолжали свое стремительное движение…

Такова инерция человеческой памяти. Она хранила в своих глубинах разрозненные, хаотичные события — но именно из них необъяснимым образом складывались стремления людей к определенной цели.

Время в тюрьме течет медленно и располагает человека к философским раздумьям.

Лосев вспомнил лицо Ксении и постарался понять, насколько определяющим в его поступках было желание снова увидеть ее. Главным фактором была не Ксения. Он ближе других подошел к разгадке Байкальского феномена. Он накопил достаточно собственных наблюдений и сумел объединить их с данными в отчете Егорова. Вместе этот сплав может оказать существенное влияние на ход борьбы, идущей за его родную планету. Там идет война, на учете каждый специалист, каждый человек, способный держать оружие. А он сидит здесь, в этой камере, по идиотскому обвинению в контрабанде… Хотя при чем тут контрабанда. Это всего лишь отголосок той самой борьбы, участником которой он стал, решившись отведать голубых грибочков в доме Ксении.

Единственное, о чем он сейчас сожалел, так это о том, что не успел вызвать тревожную группу в Белуги.

Конечно, он хотел сначала во всем разобраться… Но потом была Ксения, хмельная ночь, которая заслонила собой все его благие намерения, и короткая записка с буквой «к»… Он повернул ключ и провалился в иные миры, оставив свой собственный на растерзание инопланетному монстру.

Лосев отошел от окна и прошелся по камере. Четыре шага до двери, четыре обратно. Иногда остановка бывает полезной, чтобы можно было подумать, чтобы понять, куда и от кого ты бежишь…

Человеческая жизнь представляет собой не что иное, как круг. Круг, очертивший собой определенное пространство. То пространство, внутри которого каждый отдельный человек имеет возможность общаться, контактировать с окружающим его миром, с себе подобными, или даже с совершенно не подобными ему существами. Этот круг в разное время может быть больше или меньше. Он все время находится в движении, и его границы то сжимаются до размеров тюремной койки, то расширяются и захватывают в свои пределы целые страны, а иногда и целые миры.

Но одновременно за пределами каждого такого личного круга, независимо от его размеров, течет своя жизнь, не зависимая от обитателя внутреннего круга.

Каждый человек в меру своих сил старается расширить границы своей жизненной ячейки. Он заводит новых друзей, уезжает в другие страны. Иногда такое расширение бывает успешным и увеличивает ощущение счастья того, кто сумел значительно расширить границы своего узкого круга. Но иногда такое стремление приводит к катастрофическим последствиям, если возможности новых восприятий исчерпаны, а реакция на поток дополнительной информации закоснела.

Тем не менее человек всегда, иногда неосознанно, стремится расширить границы своей личной камеры, в которую его поместили судьба, обстоятельства или собственные усилия.

Подспудно внутри нас всегда живет протест против того, что в миллионах мест события катятся своим чередом без нашего участия, как катились до нас, и будут идти своим чередом после того, как нас не станет.

Наверно, из-за этого так сильна в нас тяга к перемене мест, к путешествиям и к информации — к информации в любом ее виде. К этому современному наркотику и суррогату реальности. Хотя мы знаем, что информационный поток никогда не сделает нас подлинными участниками описываемых событий, хотя мы знаем, что информация никогда не бывает и не может быть объективной, а зачастую оказывается попросту лживой, мы не можем от нее отказаться.

«Что-то я расфилософствовался сегодня», — подумал Лосев, в который раз усаживаясь на топчан. Но из всех его рассуждений следовал какой-то важный вывод, возможно, даже понимание того, почему он попал в круговорот странных, почти невероятных событий. Он был совсем близок к тому, чтобы это понять. Но мысль ускользала, становилась расплывчатой.

«Стоп, — приказал он себе. — Давай думать о самом простом, о том, например, для чего ты здесь… Ты хотел собрать информацию. Ты ее получил. Теперь ты знаешь о причинах несчастий, обрушившихся на Землю, ты знаешь о последствиях, к которым приведет пришествие Гифрона, если его не сумеют вовремя остановить. Одного только ты не знаешь — как это сделать… И один ты этого никогда не узнаешь. Лишь объединив усилия тысяч людей, сложив вместе все крупицы с таким трудом добытых сведений, используя всю нашу науку и технику, нам, возможно, удастся его победить.

Не надо решать вселенских задач. Надо лишь хорошо выполнить собственную работу и вовремя внести свою лепту в общее дело. Главное, не опознать… Иначе все станет бессмысленным».

Лосев встал и снова подошел к окну. Как только задача упростилась до последнего броска под дула пока еще не видимых, но уже наведенных на него бластеров, он услышал шорох за своей спиной.

— Стоило мне на сутки тебя оставить, как ты оказался в тюрьме.

Тоненький хрипловатый голосок в глубине камеры показался Лосеву приятней любой музыки.

— Масек! Как ты сюда попал?

— По трещинкам. Помнишь, я тебе говорил о них? Они есть почти в каждом здании. Человеку по ним не пройти, а домовой почти везде пролезет.

Вид Масека свидетельствовал о том, что лезть ему было совсем не просто, его блестящая шерстка висела клочьями, а с мордочки свешивались длинные нити паутины. Лосев заметил едва заметное мерцание, коконом укрывавшее домового.

— Но ты же не хотел покидать Эннит.

— Конечно, не хотел, но когда понял, что ты попал в беду… Одним словом, я здесь, и хватит об этом. Попробую тебя вытащить. В конце концов, вытаскивать хозяев из тюрьмы — это главное предназначение домовых.

Но сначала нам придется дождаться ночи. Лишь ночью я смогу использовать всю свою силу, чтобы как следует все разнюхать, а пока спрячь меня, здесь полно следящей аппаратуры, а поддерживать невидимость слишком утомительно.

— Только я тебя вижу?

— Конечно. Иначе здесь бы уже давно была охрана.

— Что я могу предложить тебе? Здесь нет ничего, кроме топчана.