Зуб Кракена - Энтони Райан
Тень Тенгрид издала вопль, в котором боль смешалась с ликующим облегчением, когда меч рассек ее от плеча до бедра. Трон под ней разлетелся вдребезги, когда меч завершил свой взмах, и крик тени угас, когда две ее составные части превратились в завитки клубящегося дыма, вскоре унесенные в глубь леса сильным ветром. Деревья раскачивались под внезапным порывом, небо над головой почернело, но вместо воды посыпалась пыль. Лес издал протяжный вздох, уносясь прочь, и каждое дерево, каждый куст и лист рассыпались, превратившись в остатки камня, из которого были сделаны. Через несколько секунд остались лишь высокие темные дюны, сверкающие в свете стен пещеры.
Глава девятая
Лабиринт
"Жертвоприношение", - сказал Гайм Лексию, когда они пробирались по уступу. "Что она имела в виду?"
Выход из пещеры Тенгрид состоял в том, чтобы проползти по узкому тоннелю из необработанного, неровного камня, который в конечном итоге привел к уступу шириной едва в фут. Он шел в туманную темноту, следуя вдоль отвесных стен подземного каньона. Они медленно, но верно продвигались вперед уже почти два часа, и конца этому не было видно.
Он увидел, как плечи раба слегка напряглись в ответ на вопрос, но его тон вновь был обычным нейтральным. "Я не знаю".
Определенно, это не ложь, сказал Лакорат. Но кое-что есть... глубже. Ядро проницательности, которое он не хочет признавать.
"Все твои исследования, - продолжал Гайм. "Все эти мифы и легенды, и ни в одном из них не упоминалось о жертвоприношении?"
"Ни в одном".
Он лишь слегка повернул бритую голову, взглянув на Каландру, которая осторожно огибала угол в нескольких ярдах от него, но Лакорат явно уловил смысл его движения.
Страх, мой повелитель. Он боится, и не за себя. Мне кажется, он с радостью пожертвует и тобой, и звероловом, и кем угодно еще, лишь бы спасти свою возлюбленную. Не будем забывать, на что пошел ее отец, чтобы втянуть нас в этот фарс. Если бы не знания в его крысиной башке, я бы посоветовал сбросить его в бездну этой пропасти.
Еще через час осторожного продвижения уступ расширился, отделяясь от стены каньона и образуя спускающийся виадук. Он спускался ко входу в огромную пещеру, неестественно плоская поверхность которой была прорезана сетью извилистых каналов, каждый из которых был достаточно широк, чтобы по нему мог пройти один человек за раз.
"Лабиринт", - констатировал Лексий, когда они остановились.
Осмотрев лабиринт, Гайм убедился, что выход из него находится в непроглядных недрах пещеры, а потому запомнить путь невозможно. "Веди", - сказал он Лексию, который ответил извиняющейся гримасой.
"Я не могу предложить никакого пути", - сказал он. "Все легенды говорят об этом однозначно: каждый должен выбрать свой путь".
"Как?" спросил Искатель. "Чтобы сделать выбор, нужно, чтобы у тебя была причина".
Лексий ответил тоном, который указывал на очередную цитату, извлеченную из его потрясающей памяти. "И вот они прошли лабиринт, созданный из их собственных грехов, ибо Картия всегда была склонна размышлять о своих проступках, и ее забавляло смотреть, как смертные испытывают те же муки".
Ищейка бросила на лабиринт кислый взгляд. "Мне начинает сильно не нравиться эта богиня".
Крик сзади заставил их всех разом вздрогнуть: Ищейка потянулась к своему колчану, в то время как рука Гайма схватилась за меч. Вглядевшись в каньон, он не увидел никакой непосредственной угрозы, но его уши уловили шарканье множества сапог по камню.
"Должно быть, один из наемников Дома Дестрино сбился с пути", - заключила Каландра. Она опустила руки и повернулась, чтобы направиться к виадуку. "У меня достаточно грехов, чтобы сделать выбор".
Они ровным шагом пересекли виадук, остановившись при виде единственной щели в каменной стене, которую обнаружили в конце. В лабиринте было много путей, но только один вход. Раздавшийся сзади крик убедил Гайма, что времени на дальнейшие размышления нет, и он направился к проему, остановившись, когда Ищейка положила руку ему на плечо.
"Грехи", - сказала она, ее взгляд был полон настороженного напряжения. "У меня их много, но ты..."
"Ни с одним из них я не сталкиваюсь, когда имею несчастье видеть сны". Он улыбнулся и шагнул в лабиринт.
Первое, что он заметил, была перемена в воздухе: холодная затхлость пещеры внезапно сменилась менее благоухающей, но гораздо более холодной атмосферой. У него перехватило дыхание, а пальцы начали неметь, когда он огляделся по сторонам, заметив еще одну важную особенность своего нового окружения: он был совершенно один.
Оглянувшись на ожидаемый проем, он увидел лишь гладкий камень, похожий на стекло своим блеском и отсутствием изъянов.Отвернувшись, он обнаружил, что окружающие стены отбрасывают на него затемненную, затененную версию его собственного изображения.
Лабиринт зеркал, мой повелитель, размышлял Лакорат. Конечно, утомительно, но вряд ли для большинства это предмет ночных кошмаров. Но не для тебя.
"Заткнись, - огрызнулся Гайм и двинулся по проходу, шаги отдавались долгим эхом. Завернув за угол и сделав несколько шагов влево, он оказался перед перекрестком. Два отдельных прохода ответвлялись влево и вправо; то, что находилось за обоими, оставалось в тени, пока он не подошел ближе. Сначала до него донеслись запахи: из прохода слева доносилась смесь древесного дыма, смешанного с вызывающим чувство голода ароматом пирогов на сковороде. Справа доносился явно менее приятный запах мокрой соломы, конского навоза и немытых людей.
Сочетание запахов вызвало воспоминания почти мгновенно, всплыв на передний план его сознания с такой ясностью, что он знал, что увидит, еще до того, как тени превратились в серое облако и начали кружиться, принимая различимую форму. Слева он увидел мальчика лет десяти, который заглядывал в открытый дверной проем кухни. Глаза мальчика горели голодом, знакомым только детям, когда они следили за тем, как медовые пряники переходят с поварской сковороды на тарелку, где их оставляют остывать. Гайм знал эту кухню и этого повара. Он также хорошо знал мальчика и преступление, которое ему предстояло совершить.
Сцена справа была гораздо уродливее, но все же она пришлась ему по душе. На телеге стоял худой человек с помятой внешностью, на шее у него была петля. Его глаза были слишком яркими, немигающими, а язык постоянно облизывал