Вера Петрук - Слепой
Сейчас Арлинг мог лишь смеяться над своей наивностью. Монастырь оказался самой настоящей тюрьмой, покинуть которую можно было только ногами вперед. Очевидно, обитель была возведена на руинах военной крепости, построенной во времена Седрика Первого, а может, и в более древний период. У Регарди не было возможности подтвердить свои догадки, потому что здание снаружи он так и не увидел.
Его привезли ночью, сразу проводив в келью, которая стала ему домом до окончания зимы. Встретивший их настоятель, отец Лару, пожелал Арлингу молиться и заверил, что мирская суета не найдет его за стенами светлой обители Амирона. В этом Регарди не сомневался. Глухой, без единого окна коридор, по которому они шли, напомнил ему семейные склепы в Ярле, куда они с отцом каждый год ездили чтить память предков.
Проведя два месяца в монашеской общине, Арлинг так и не узнал, кем были делавиты, и чем они занимались на самом деле. Кроме настоятеля и еще одного монаха, который приносил ему еду, он никого больше не видел. Бардарон распрощался с ним у двери кельи, но предупредил, что никуда уезжать не собирается. Он всегда будет рядом, если Регарди вздумает устроить побег. За ту неделю пути, которую они провели вместе, офицер хорошо изучил его и понимал, что Арлинг был готов на многое, чтобы вернуться в Согдарию. Единственное, чего не знал Бардарон, так это то, что границ, которые могли остановить Регарди, больше не осталось.
В келью его вносили на руках, так как идти добровольно он отказался. Позже Регарди много думал, могло ли хорошее поведение изменить его участь затворника, но, глядя на скудные предметы быта и отхожую яму за ширмой в углу, пришел к выводу, что его заключение было спланировано заранее. Из двух окон комнаты ему была видна выбеленная годами стена соседней башни и кусочек неба. Прижимая лицо к прочным решеткам, он мог разглядеть лишь бесконечную каменную кладку, уходящую вверх и вниз, и такое же полотно неба, меняющее цвет в зависимости от времени суток и погоды.
Когда на второй день заключения монах принес ему завтрак, Арлинг, не задумываясь, напал на служителя, вырубив его ударом кулака, но в дверях наткнулся на Бардарона, который положил конец неудавшемуся побегу. Лучше бы охранник его побил. Но Бардарон сделал хуже. Окинув его презрительным взглядом, он плюнул на пол и пообещал, что впредь пищу будут передавать ему через проем двери. Усмехнувшись, Арлинг запустил ему вслед миску с кашей, оставившей бурый след на двери. На следующее утро он засох, образовав толстую неприятную корку грязи, которую Регарди убрал только через месяц после того, как смотреть на нее было уже невмоготу.
Бардарон сдержал слово, и к Арлингу больше никто не входил. Настоятель Лару навестил его всего раз, предложив свою помощь в общении с Амироном, но Арлинг посоветовал ему не тратить силы впустую, а лучше отпустить его и, тем самым, спасти собственную душу. «Удержание человека против его воли в таком святом месте, как монастырь делавитов, богомерзкое преступление», – сказал ему тогда Регарди. Больше Лару не появлялся.
Кормили Арлинга хорошо, передавая простую, но сытную пищу три раза в день вместе с двумя ведрами горячей воды. В комнате было прохладно, но не холодно, так как по одной из стен проходил дымоход. Видимо, от печи с нижних этажей. И хотя в келье было все необходимое для жизни затворника – кровать, стул со столом, теплые одеяла, книги, посуда, мыло и даже медная ванна с водостоком – в ней отсутствовали те вещи, без которых привыкший к комфортной жизни Регарди чувствовал себя скверно. Позже, когда заточение в четырех стенах показалось ему невыносимым, он догадался, почему в келье не было бритвы, вилок и свечей. Канцлер боялся, что отпрыск наложит на себя руки, опозорив род окончательно.
В первые дни Арлинг выплескивал свое бешенство на всем, что попадалось под руку – крушил мебель, бил посуду, рвал книги. Но к нему никто не явился даже тогда, когда он отломал все ножки у стола и выкинул их в окно по очереди. Арлинг понял, что если он не прекратит ломать комнату, то проведет остаток своих дней среди обломков и мусора. Как это было похоже на его жизнь.
Крики тоже не помогли. Первую неделю он кричал днем, без сил проваливаясь в сон по ночам, но на вторую сменил тактику, принимаясь голосить, едва на небе загорались первые звезды. Он выкрикивал ругательства и оскорбления в адрес Амирона, сочинял унизительные стихи и куплеты про Канцлера, монахов-делавитов, Бардарона, Дваро и даже императора. Не трогал он только Даррена. Монтеро с некоторых пор стал для него запретной темой. Как и Магда.
Кричать Арлинг перестал, когда в одну ночь решил сделать передышку, чтобы восстановить осипший голос и вдруг услышал глухие голоса откуда-то сверху. Им вторили едва слышные вопли снизу, раздаваясь в ночи, словно звуки потустороннего мира. В первые дни Регарди был слишком занят собой, чтобы слышать их, но, однажды различив, понял, что они звучали всегда, повторяя его собственные вопли тоненьким эхом. Стараясь не думать, чем занимались делавиты и кого держали в стенах обители по соседству с ним, Арлинг перешел к другим методам протеста.
Решетки на окнах прочно сидели в гнездах, не прогибаясь даже под ударами ванны, которую Регарди с трудом поднял, чтобы с размаху опустить на окно. Такой же прочной была кладка в стенах кельи. Долгое время надеждой Арлинга оставался дымоход, к которому он надеялся проковырять отверстие в стене, но, сломав все ложки, бросил и эту затею.
Однажды он притворился тяжело больным, чихая и глухо кашляя. Впрочем, явившийся в сопровождении Бардарона монах-лекарь легко вычислил обман, посоветовав Арлингу молиться доброму богу и есть больше фруктов. Подумав над его словами, Регарди сложил пару яблок и груш в самый сырой угол кельи, и, дождавшись, когда на них появилась долгожданная плесень, съел испорченные фрукты, закусив таким же хлебом. Но желаемого эффекта добиться не удалось. У него даже не поднялась температура, не говоря уже о лихорадке, которая могла бы помочь перебраться из камеры в больницу при монастыре, где, возможно, имелись лучшие условия для побега. Разозлившись на собственный организм, Регарди облился водой и всю ночь просидел под раскрытым окном, трясясь от холода и стуча зубами, но вместо желаемого воспаления легких получил головную боль и помутнение рассудка, так как под утро ему стало казаться, будто в комнате пахло горелым мясом. Испугавшись, он обыскал всю келью, но следов дыма или возгорания не нашел.
В конце концов, Арлинг погрузился в апатию, которая подсказала ему новый выход из ситуации. Зачем пробовать заболеть, когда можно получить истощение и попасть в больницу, отказавшись от пищи?