В. Кузнецов - Ролевик: Хоккеист / "Лёд"

Сон всегда один и тот же. Туман и костер, раскладной стол и человек сидящий напротив. На столе — колода карт, карты в руках. Вместо привычных рисунков на них — изображения хоккеистов, вместо мастей — эмблемы клубов. Сердца — Калгари, бриллианты — Нью-Йорк, пики — Монтреаль, булавы — Бостон. Человек, играющий с Патриком — подросток, не старше тринадцати. Тусклые, редкие волосы слипшимися сосульками закрывают лицо, щеки запавшие, покрыты пигментными пятнами, под глазами — темные круги. Только взгляд его не совпадает с общей картиной — чистый и ясный, с едва уловимыми искрами иронии и азарта.

— Я сделал, как ты просил, — произносит Патрик. Козмо, собрав со стола колоду, кивает.

— Да. Все почти закончилось. Теперь ты — снова ты.

— И что дальше? Что теперь? Зачем ты устроил все это? Что случилось со мной… и с Женей? Мы ведь погибли там, да? На той дороге?

— Это еще не определено, — спокойно отвечает Таэбо. — И миссия твоя здесь еще не окончена.

Кивком он указывает на правую руку Руа. Там, на безымянном пальце тускло поблескивает перстень чемпиона. Каждый игрок получает такой — персональную инкарнацию Кубка Стенли, который хранится в особых покоях штаба клуба.

В этот момент, словно подчиняясь беззвучному приказу Таэбо, из кожи проступает та самая серебристая жидкость, которую видел Руа в день своего триумфа. Собравшись в тонкую нитку, она устремляется к кольцу и впитывается в него.

— Теперь ты обладаешь могущественным предметом, способным решить судьбу этого мира, — тихо произносит Козмо. Руа непонимающе мотает головой.

— Подожди. Причем здесь это? Я спросил, что случилось со мной и с моей дочерью?..

— Не торопись, — Таэбо говорит спокойно и размеренно. — Теперь в перстне на твоем пальце заключена могущественная субстанция, чистая эссенция творения. В твоем мире, посвященные называли ее Меркурий Мудрецов, здесь бокоры и колдуны зовут Флюксом. Мы же называем ее Слезой Создателя. Могущество этой субстанции таково, что может изменить судьбу целого мира.

Патрик скептически приподнимает бровь.

— Ты хочешь сказать, что одной этой штукой и собственной волей, я смогу повлиять на сложнейшую систему взаимосвязей, которая есть мир? Климат, биосфера, ноосфера, тектоника, субатомарные процессы… К чему это приведет? И главное — зачем это нужно? Не мне даже — миру?

— Потому, что мир умирает. И гибель его — вопрос очень скорого времени.

— Не понимаю.

— И не пытайся. Я сам не способен понять это. Суть же проста — в мир вторгся Хаос. Первородная деструктивная сила, которая ведет мир к необратимым изменениям. Каким — думаю тебе не нужно объяснять. За прошедший год ты многое повидал, а теперь, когда ты вспомнил свой родной мир, можешь сравнивать.

— Я вижу отличия… Довольно очевидные.

— Этот мир заражен хаосом — и сейчас находится у своей последней черты. Еще немного — и его, словно больную конечность, ампутируют, дабы не дать болезни распространиться.

— И что произойдет… после отделения?

— Ничего. Мира просто не станет. Хаос разложит его окончательно, обратив в бесформенный фрагмент первоматерии, переведя в принципиально иную форму бытия, чуждую и отличную от всего, что тебе известно о жизни. По сути, это будет конец света. Еще одного света.

— И эта штука в моем перстне… она может это предотвратить?

— Да. В ней достаточно сил, чтобы обернуть течение болезни к ремиссии. Это не произойдет мгновенно — но мир начнет меняться к лучшему.

— К лучшему?

— Да, — Таэбо едва заметно кивнул. — Его перестанут сотрясать катаклизмы и коллизии геополитических сил. Постепенно, система придет в равновесие, люди примут и освоят свой изменившийся дом, научатся жить в нем. Ты хотел бы миру иной судьбы?

— Наверное, нет, — качает головой Патрик, осматриваясь. Небольшой пятачок земли, покрытой скудной растительностью, освобожден от туманного покрова теплом костра. Уже в десятке шагов невозможно ничего разглядеть. Нет никакого постороннего звука — только тихое шипение огня и голоса собеседников.

— Что это за место? — спрашивает Руа. Козмо пожимает плечами.

— Просто место, — кажется, он уходит от ответа. — Место между мирами, своего рода перекресток.

— Перекресток, — задумчиво повторяет Руа. — А что будет со мной… Когда я все исправлю? И с Женей?

— А что должно произойти? — вопросом на вопрос отвечает Таэбо. — Вы здесь, вы обрели друг друга — что еще нужно?

— Вернуться домой.

Козмо некоторое время смотрит в глаза Руа. Его взгляд трудно выдержать — спустя секунду он начинает засасывать, словно бездна, парализуя дыхания, заставляя органы судорожно сжиматься, словно обожженный чужеродным холодом.

— А ты уверен, что хочешь этого? Хочешь вернуться туда, где ты никто и даже твоя собственная микровселенная рушится вокруг тебя? Где жена уходит и хочет забрать дочь. Это здесь ты — обладатель Кубка и владелец Кон Смайт Трофи, самый ценный игрок сезона. Там, дома, ты — заштатный спортсмен, всего лишь очередной неудачник, из-за собственной неспособности не сумевший подняться достаточно высоко, чтобы голова твоя хоть на дюйм возвысилась над бредущим из ниоткуда в никуда стадом. Ты действительно хочешь вернуться туда?

— Это ты подстроил аварию? — спрашивает Руа, чувствуя злость, закипающую внутри. Таэбо качает головой:

— Нет, не я. Клянусь бесконечным веером миров — я не этого хотел. Обычно, в нашей игре с братом мы делаем ходы по очереди. Но в этот раз, он решил нарушить правила. Он подстроил тот удар грузовика — чтобы здесь ты оказался… тем, кем оказался. Чтобы у него был способ управлять тобой, способ надавить на тебя. Если бы всего этого не произошло — я без труда бы вернул и тебя, и твою дочь домой. Но сейчас…

— Мы умерли, — не спрашивает, утверждает Руа. — В той аварии мы оба умерли.

— Нет, — неохотно качает головой Таэбо. — Вы еще живы, и ты, и Дженнифер. Но тела ваши повреждены настолько, что души не смогут вернуться в них. Некуда возвращаться. Вы оба в коме, жизнь ваших тел поддерживают, но исправить полученные повреждения тамошние медики не в силах…

Он замолкает. Патрик задумчиво трет подбородок, глядя как танцует пламя. Кажется, в нем нет топлива — огонь словно рождается в паре сантиметров над потемневшей от жара землей.

— Значит, мы вынуждены остаться здесь?

Таэбо молчит. Руа скашивает взгляд на свою руку, задумчиво глядя, как играет бликами костра перстень.

Никогда раньше, даже с самого жестокого похмелья, он не просыпался так тяжело. Казалось, в голове бьют огромные медные колокола, а горло и рот полностью засыпаны песком. Глаза под веками саднили и чесались, сами веки не могли открыться, словно их склеили. Все тело болело, но сильнее боли было чувство онемения, постепенно сменявшееся миллиардом булавочных уколов, пронзивших тело.