Андрей Степаненко - Избранник
Отодвигаясь от яростно полыхающего костра всё дальше и стараясь не вдыхать густой, плотный запах жаркого, он отчетливо вспомнил, как втыкал острие тяжеленного лома в белое беззащитное брюхо маленькой крылатой машины. Как орал что-то угрожающее ни в чем не повинным делегатам, как жестоко и хладнокровно расправился с Лосем и его братвой. И наконец, он вспомнил свой разговор. С мертвыми.
— Бред! — тряхнул он головой. — Это не я!
Сашка неторопливо сходил за новой порцией сушняка, кинул его сверху и увидел, что практически всё уже прогорело и теперь осыпается при малейшем прикосновении, становясь неотличимым от древесной золы серым порошком. И тогда он еще раз — так, на всякий случай, — перекрестился, развернулся и быстрым, деловитым шагом побрел вниз.
Уши и прихваченные морозом кисти рук немного болели. И хотя мороз еще давил, на востоке занималась новая заря, и он знал, что уже сумел пережить эту ночь и хуже теперь не будет.
Постепенно спуск стал еще круче, и Сашка, поражаясь тому, как это сумел проделать неповоротливый и неспортивный Рейнхард, повторил их недавний совместный подвиг и скатился вниз, почитай, на собственном заду. И только у самой речки Шаманки притормозил. На мосту, совсем недалеко отсюда, стояла патрульная машина.
«Так, через мост не пройти, — потер застывающие ладони Сашка. — А где тогда?»
Он перебрал в памяти всё, что знал об этом городе, и понял: больше пройти просто негде! Разве что попытаться преодолеть парящую на морозе Шаманку вплавь.
Сашка дико огляделся по сторонам и увидел, что заря занимается все ярче. Пройдет еще четверть часа, и его сгорбленная темная фигура на пустом заснеженном берегу будет видна километра за три.
«Надо под мост! — мгновенно сообразил он. — Больше прятаться некуда!»
Он еще раз пригляделся к патрульной машине, сделал вывод, что его оттуда пока не увидать, и побежал вперед. В считанные минуты достиг цели и замер: больше бежать было некуда.
Он простоял так часа полтора. Уже давно поднялось из-за сопки неяркое зимнее солнце, по мосту вовсю шуровали в город и обратно грузовики и легковушки, а он всё стоял, переминаясь с ноги на ногу и проклиная тот день, когда сменил умеренный среднероссийский климат на героический северный.
Четыре раза, рискуя быть замеченным, он выбирался из-под моста и немного отходил в сторону. И каждый раз убеждался: патруль на месте.
Он снова начал разговаривать сам с собой, то проваливаясь в странное, полудремотное состояние, то просто пытаясь подбодрить свою уставшую от бесконечных волевых усилий душу. А потом сверху насыпи полетели комья снега и мерзлая щебенка, и Сашка встрепенулся и кинулся прятаться за опору.
— Что за люди пошли? — пробормотал сиплый голос. — Ни одной бутылочки.
Сашка выглянул. Прямо перед ним, растерянно разводя руками в стороны, стояла бомжиха. Испачканная в мазуте сиреневая куртка поверх длинного, ободранного по краю пальто, две вязаные шапочки — одна на другую — и драный платок на голове, безразмерные калоши...
— Бабушка! — позвал он. Бабка отпрянула:
— А?
— Бабушка, там менты еще стоят? — Бомжиха перевела дух:
— Стоят, милок. — Сашка вздохнул и подумал, что еще немного, и можно будет сдаваться.
— А чего ты прячешься? — уставилась на него единственным зрячим глазом старуха. — Хороший человек, а прячешься...
— Я плохой, бабуля. — Ежась и подпрыгивая, вышел он из-за колонны. — Но в город мне всё равно надо... хочешь, я тебе денег дам?
— Зачем? — перепугалась бомжиха.
— Мне они скоро не понадобятся, бабуля, — шмыгнул Сашка носом. — Да и все равно в ментовке отнимут. Или вот что, у тебя курточка не продается? А то, веришь или нет, а никаких больше сил! Застыло всё...
Сашка смотрел, как перепугавшаяся старуха постепенно успокаивается, а затем внимательно взвешивает все «за» и «против», и молил небо только об одном: чтобы она не испугалась еще сильнее.
— Ты мине помог, и я тибе помогу, — внезапно решилась она, и вдруг Сашка вспомнил, где ее видел.
— Йо-пэ-рэ-сэ-тэ! Так это на тебя тогда Бобик напал?!
Спустя пять-семь минут они уже поднимались на мост. Одетый в ярко-сиреневую верхнюю бабкину куртку и в бабкину же вязаную шапочку, Сашка тащил на себе ее же мешок и старался смотреть только под ноги. Бабка мелко семенила рядом.
— Ты бутылочки-то мне не побей, милок, — боязливо просила она. — Мне еще хлебушка купить надо...
— Я ж тебе денег дал, бабуля, — пробормотал он. — Там на весь хлебный магазин хватит...
— За деньги спасибо, но бутылочки-то не побей...
— Я стараюсь, — пытался успокоить ее Сашка и сам же понимал, что гарантий у него никаких: его кидало из стороны в сторону против всякой воли.
Ему даже не надо было придуряться: застывшие, онемевшие ноги не держали, а голова шла кругом, как после хорошей пьянки.
— Не побей, говорю, бутылочки-то...
Менты сидели в машине, и Сашка всей шкурой ощущал их молчаливое недоброжелательное внимание.
— Я тебе еще денег, бабка, дам, — яростно прошипел он, — только заткнись!
— Спасибо, милок, — вздохнула бомжиха. — Ты мне, главное, бутылочки не побей...
Они миновали патрульную машину, прошли мост до конца, затем оставили позади два жилых квартала и тут же наткнулись на следующий патруль.
«Блин! — ругнулся он. — Сколько их здесь?!» И буквально через пять минут убедился: хватает. Собственно, ментов было немного, но вот штатских... Они стояли чуть ли не на каждом перекрестке и внимательно осматривали всех проходящих мимо мужиков.
«Что за черт?! — не мог понять Сашка. — Чего им надо?!»
— Мне направо, милок, — вежливо напомнила старуха. — Ты же мне бутылочки донести обещал.
Сашка мысленно матюгнулся, но направо повернул безропотно. И лишь тогда признал: этот проходящий мимо многочисленных бараков путь намного безопаснее.
— Ты где живешь, бабуля?
— Так в подвале, милок. Вон, Горняцкий проезд, шестнадцать...
Сашка кивнул в знак согласия со всем, что она ни скажет, прошел вслед за бабкой в подъезд и с невероятным облегчением спустился в темное, теплое чрево подвала. Бережно передал неподъемный мешок бабуле, бессильно осел возле пышущей жаром трубы отопления, обнял ее и заплакал.
Это произошло с ним настолько внезапно, что Сашка даже не понял почему... что за причина. Но слезы лились из глаз непрерывным ручьем, горло перехватили спазмы, а рот наполнился вязкой, густой слюной. И только тогда он вспомнил, почему плачет.
— Чего это с тобой, милок? — подсела старуха. — Чего такое?
— Я болен, бабуля, — горько прорыдал он. — Я очень... сильно... болен...
Хотя сказать надо было другое: я обречен оставаться в этом городе навсегда...