Игорь Федорцов - Сталкер-югенд

Над головой, широко раскинув крылья держит высоту гриф. На его полет смотри, не оторвешься. То заложит круг, то наоборот повиснет недвижим, то ринется вниз и тут же, вновь, взовьется в небеса, мерцая на солнце антрацитовым оперением.

Небо небом, но и всякая наземная мелочь привлекает внимание. Заскочит ли на гребень дюны ящерица, гибкая и вертлявая. Разинет пасть, облизнется длинным языком и уставится немигающим взглядом. Скатится ли жук-скарабей. Не осилит взваленной на свои жучьи плечи тяжести и кувырк-кувырк к самому подножью. Вот колыхнется под ветром сухой ком травы и понесется, поскачет прочь, чтобы запутаться в травяном древе василистника или зарослях смолевки. Насмешит трясогузка. Забегает, засуетится, словно идет провожать. Прости-прощай! Прости-прощай! Машет, дергается черный хвостик.

Засмотревшись на мелких крабиков, тысячи! будто кто копеек швырнул на песок, Чили еда не запнулась о черепаху. Земноводное яростно вытянуло шею и шамкнуло укусить. Пришлось скакнуть, уворачиваясь от укуса.

− Тупая пиз…а! − обозвала Чили с испуга черепаху. Сердце зачастило эшафотной дробью.

Паха не повернулся, но подосадовал.

− Под ноги гляди, − и дальше молчок.

Захотелось чем-нибудь его приложить. Не со зла − остыла, от избытка высоких чувств.

На металлической опоре, проржавленной до трухи, в завеси оборванных проводов пристроился орел-змееед. Опора как надгробие давней трагедии. В песок врос корпус самолета. Падая, смахнул с собой участок линии электропередачи, перемесил и остался грудой искореженного металла.

− А кто это? — не выдерживает любопытства Чили.

У птицы не клюв, а длинный нос.

− Змееед. Желтопузика теребит.

Не сразу и углядишь, не нос то, не сопля, а лакомая добыча.

Паха счел необходимым обернуться. Доверяй, но проверяй! Обернулся и понес…

− Ты про что думаешь?

− Ни про что? — оторопела девушка от наглых предьяв.

− А прешься куда?

− Туда.

− А я где прошел?

Чили осмотрела ровное место, где само собой напрашивалось срезать угол. Она и хотела.

− Ты видишь?

− Вижу, − оторопь прошла и Чили сердилась. Чего привязался?

− Видит она! А это видишь? — Паха ткнул пальцем в обойденное им ровное пространство. − Ни одного следа нет. Ни птицы, ни ящерицы, ни букашки. — И повысил интонацию. — Ни травинки не растет!

Чили кивнул так и есть.

Для наглядности Паха кинул на песок половину раковины беззубки. Ничего не происходило. Секунд десять. Потом песок стал быстро оседать, образовывая воронку. Оп! и нет ротозея.

Паха развел руками — комментировать надо? Она прокомментировала. Про себя. Что-то вроде «заеб…л!».

Время к полудню. Печет немилосердно. Куртка от пота прилипла к спине. Рюкзак (не зря его Паха припарком обозвал) горячее печки! Чили кажется, ноша вот-вот её одолеет и придавит к песку. Она поглядывает на Паху в надежде, что тот шестым или десятым чувством поймет — пора отдохнуть!

И, правда, Паха бодро отмахавший не один километр, стал сбиваться с шага.

− Сейчас привал сделаем, − проговорил он, осматривая в бинокль пройденный путь, складки обрыва и берег впереди. Долго отслеживал полет редких птиц.

Чили заметно, парня повело на бок. Тот, что в свежих шрамах.

Еще полкилометра к пройденным, и Паха рухнул на ближайший камень.

− Пять минут, − объявил он и полез за своими пилюлями.

Отстегнул фляжку и протянул Чили.

− Первый глоток во рту подержи.

Питье с горчинкой. Чили покатал воду во рту, и только потом сделала еще пару глотков.

Паха разжевал лекарство и сморщился. До слезы проняло. Слепо потянулся за фляжкой. Чили не торопясь приложилась отпить и лишь потом вернула. И то не в руки, а мимо. Паха «нашарил» фляжку, выхватил, наскоро запил. Задышал. Словно пил не воду, а крепкое спиртное. Потом облегчено выдохнул.

− Что меда поел, − признался он, вытирая навернувшиеся слезы.

− А куда это мы топаем без компаса и карты? — отстранено спросила Чили. Если бы не жара, порадовалась бы − солоно гаду!

− Мы не топаем. Мы удираем. Тут ни компас, ни карта не помогут, − попробовал пошутить Паха.

− И далеко ли мы удираем?

Вместо ответа он смотрит в бинокль и спрашивает у Чили.

− Рюкзак как сидит?

− Облако, а не рюкзак, − сладким голосочком произносит она. Надо же джентльмен. А если нет, на руках понесешь?

− Ноги? В норме?

− Согласно природе-матушке. От ягодиц и ниже, − Чили продемонстрировала откуда и куда. — Кривизна отсутствует.

Отдыху пять минут. Ни больше, ни меньше. Паха поднялся. Осмотрел-подергал лямки на рюкзаке Чили. Подтянул.

От предложенного Пахой темпа она была готова расхныкаться через час. И устала, и лямки терли, и ноги заплетались, а пить хотелось — реки мало! Спасительную идею попросится по нужде, не реализуешь! Нечем! Жара! Влага потом выходит. И не подумаешь, что человек способен так потеть. Течет ручьями! Тельник хоть выжимай. Да что тельник!? Трусы — тряпица малая и те мокрые.

Хорошо Паха все чаще останавливался и осматривался в половинку бинокля, а то сдавайся, просись на заплечья ехать.

− Вороны, − показал он девушке черную россыпь в ярком синем небе.

− И что? — перевела дух Чили. Ей только и дел ворон (или воронов) считать.

− Долго не садятся.

− Птицы. Куда хочу, туда лечу.

− В жару-то? Только если человек потревожил.

− Мы и есть человеки, − Чили не удержалась ввернуть колкость. — Одна во всяком случае точно.

− Позже выяснится, − задумчив Паха, — каких и сколько человеков на побережье.

Побережье? Неужели море? Почему вода не соленая? Или это водохранилище? Чили вспомнила открытку. Остров и пальмы, и водопад, и странный росчерк на обороте, похожий на каравеллу под парусами. Ей стало жаль утерянной открытки. И фото. Мужчина, женщина с ребенком и мальчик.

− Это море? — спросила она не в силах утерпеть любопытства.

Ей очень хотелось, что бы было море.

− Река, − разрушил её надежду Паха. — Там, − он махнул в сторону оставшейся позади лодочной станции. — Тут приток.

− А чего же не купаемся? — намекнула Чили. − Смыть пот, усталость, напитать сушь в организме. Благодать…

− Искупаемся, если нагонят. Уж лучше в воду, чем им в руки.

− Я плавать умею, − похвалилась Чили.

− А я колун колуном.

− Кто-кто?

− Колун. Топор. Бульк! и на дно, − рассмеялся Паха, глянув в растерянное лицо девушки.

Берег истончился до узкой полоски. На смену чистому песку пришла пестрая галька, ржавый металл конструкции и водоросли у кромки воды. Стала видна и противоположная сторона. Заросли тростника поднимаются стеной. В ней как тараном пробиты многочисленные ходы.