Иар Эльтеррус - Звездный колокол

В ванну набрали холодной воды и положили в нее розы — чтобы не завяли. Кран Скрипач сумел выклянчить у коменданта, переплатив за него вдвое. До вечера мыли и чистили, отскабливая квартиру от трехлетней грязи. Потом мыли окна. Пузырек нашатыря нашелся под ванной, а газеты Ит принес из ларька «Союзпечать», стоявшего на набережной Яузы, в некотором отдалении от высотки. Сразу стало значительно светлее — пыльный полумрак исчез вместе с грязными потеками воды на стеклах. Шторы, правда, решили пока не трогать — стирать их было негде, в ванне сейчас плавали цветы.

К вечеру квартира приобрела более или менее жилой вид — по крайней мере, пылью и запустением в ней уже не пахло, а пахло теперь свежезаваренным чаем, коржиками, мылом и чем-то еще, неуловимым и приятным — видимо, жизнью.

Ит сидел на кровати и рассеянно просматривал старые бумаги, которые перекочевали со стола на эту самую кровать на время мытья окон. Скрипач протирал ветхой тряпкой подоконник.

— Чего читаешь? — поинтересовался он.

— Да так… — Ит неопределенно хмыкнул. — Тут старье по этой сетке… несусветное. Наверняка Берта с группой уже порядочно успели продвинуться.

— Скорее всего, — согласился Скрипач. Поднял с пола таз с грязной водой, ушел в ванную. Через полминуты вернулся, вытирая руки серым застиранным полотенцем. — Свиньи мы все-таки. Эгоистичные, — добавил он.

— Маден? — горько спросил Ит, хотя и так все было понятно.

— Угу, — кивнул Скрипач. — Совести у нас нет. Бросили ребенка…

— Рыжий, она взрослая уже. — Ит отложил бумаги. — Я тоже хотел дождаться. Но…

— Вот и «но». — Скрипач печально усмехнулся. — Такое вот «но». Ну что это за жизнь, а? Почему нельзя, чтобы все было хорошо?

— Не знаю. — Ит вздохнул. Отложил бумаги в сторону. — Хватит про это думать. Пошли чаю выпьем.

— С водкой.

— Рыжий…

— Ну хорошо, хорошо, без. — Скрипач скривился. — Но ты на секунду себе представь… я же ее в морозилку запихнул еще в час дня. Ледяная. И колбаски… А потом чаем это дело лакирнуть…

— Сука, — с чувством отозвался Ит. — Мертвого уговоришь. Ладно, давай. По рюмке.

— За то, чтобы с Маден и мальчишками все было хорошо, — со значением добавил Скрипач. — За это сейчас ну просто грех не выпить.

— Лишь бы водка была, а повод найдется, — сардонически усмехнулся Ит. — Конечно, конечно. А потом будет вторая рюмка — с прибытием. И третья — чтобы не в последний раз. И четвертая — за успех нашего безнадежного дела. И пятая — за Бертика с группой. И шестая — за нас с вами, и за хрен с ними. И седьмая…

— Бутылка кончится, седьмая, — ухмыльнулся Скрипач.

— А у нас вторая есть, — отозвался Ит.

— Ой, да иди ты…

Бутылку прикончили еще засветло. В восемь вечера засобирались — Скрипач кое-как вытащил из ванны розы, попутно исколов руки шипами; Ит сунул в рюкзак шампанское, сыр и вторую водку.

— Коржики возьми, — посоветовал Скрипач, заворачивая розы обратно в газету.

— Да ну, — отмахнулся Ит. — На утро оставим.

— Тогда ладно… Блин, ну неужели нельзя вырастить какой-нибудь неколючий сорт?! — вызверился Скрипач. — Что за…

— Давай я. — Ит сунул ему рюкзак, разложил газеты на полу.

Сейчас ему было очень хорошо. Немного шумело в голове от выпитого, слегка сбоила координация — но это ерунда, если сравнивать с появившимся теплом и покоем. Мысль о Маден, оставшейся в обществе Орбели, грызла гораздо меньше, мысли о работе, ради которой они сюда, собственно, и прибыли, вообще витали где-то очень далеко, и сейчас, в данную минуту, он ощущал то, ради чего стоило, пожалуй, потерпеть и все остальные мысли, и эти унизительные тесты, и прежнее отчаяние.

Он наслаждался минутой.

За чистым окном — тихий, ласковый московский вечер, летний, неспешный. Огромная мирная река, ленивые голоса, иногда — шум проезжающих машин. Внизу, скорее всего в кулинарии, играет плохо различимая мелодия. Продавщицы, отпустив основных клиентов, слушают радио. «Только с тобой… свиданья с чистой и невинной судьбой… и васильковые глаза предо мной… сияют ярче, чем огни… Ты вдохновение мое… И я обязан сохранить…» Какое-то танго, скорее всего что-то новенькое. Давно не были, давно, и поэтому сейчас особенно хорошо — вот так.

— Ты заснул, что ли? — мрачно спросил Скрипач из прихожей.

— Сейчас, — отозвался Ит, поспешно заворачивая свежие упругие розы в промокшую газету. — Уже иду.

«Мы дома, — подумал Ит, идя следом за Скрипачом к лифту. — Как это ни парадоксально, но мы и в самом деле дома. Ну, или почти дома. Казалось бы, при чем тут прежняя инкарнация?»

Они слишком хорошо знали ее расписание, чтобы приходить раньше восьми. Это не имело смысла. Роберта Ольшанская, ныне занимавшая должность начальника отдела структурного анализа и являющаяся почетным академиком института им. А. Конаша, раньше восьми дома не появлялась никогда. После работы, заканчивающейся в шесть, она наскоро ужинала в столовой, а затем отправлялась или обратно, в свои лаборатории, или на какие-нибудь совещания, или в переговорную, для беседы с сотрудниками из отдаленного филиала, или… впрочем, это было неважно.

Домой Роберта уже давно не спешила.

Потому что не было смысла спешить.

Дома ее никто не ждал.

Уже очень много лет Роберта Михайловна Ольшанская жила одна в своей роскошной трехкомнатной квартире на двадцать первом этаже «централа» высотки на Котельнической. Эти квартиру ей сгоряча дали тридцать девять лет назад — вместе с государственной премией, вместе с докторской степенью, которую она получила в обход кандидатской, вместе с должностью в Официальной службе, вместе с полным пакетом социальных и медицинских услуг.

Все они тогда испытывали воодушевление и подъем. Роберта, в которой на короткое время проснулись совершенно ей несвойственные женские желания, даже немного исправила форму носа и подкорректировала фигуру, по ее словам — помолодела и похудела.

Однако дальше дело не пошло.

Слишком много было работы.

А потом…

Все открылось пятнадцать лет назад. Тогда они в очередной раз выклянчили правдами и неправдами назначение на Терру-ноль, наскоро закупили подарки, и приехали. Дома предстояло пробыть неделю, дальше их ожидала работа инструкторами в одном из базовых адаптационных лагерей Официальной службы. Три месяца поистине райской жизни — лучше любого отпуска. Тогда еще была жива Эдри, которая могла отдать такое назначение им двоим.

…Теперь подобные сказочные назначения доставались только людям…