Анатолий Матвиенко - Аэропланы над Мукденом

Фельдфебель, поверяя часовых, заметил огонек самокрутки у часового. Наорал на него, мол, пожарную безопасность нарушаешь, в самолетах бензин, а ты куришь рядом с ними, нехристь татарская. Потом, для пущей убедительности, плеснул на мерзлый песок полведра бензина и швырнул окурок. Топливо и вправду воспламенилось, с ним «Руссо-Балт» Крутеня сгорел дотла.

Татарченок схлопотал мелкое наказание, фельдфебель ждал отправки в арестантские роты, а Гильшер угодил под суд офицерской чести. Глядя на обвислые усы начальника наземной службы и разъяренного командира отряда, Станислав прикинул, что и без того малые шансы подпоручика когда- либо переметнуться в летный состав превратились в величину отрицательную.

Подуспокоившись, командир отряда поздравил Лойко с выпиской из лазарета, затем представил двух новобранцев — вольноопределяющегося летнаба Марселя Пля и пилота Дорожинского, странным образом и в трудное время влившихся в отряд.

Учебных спарок для освоения «Руссо-Балта» в отряде не было. Как и в далекие времена, штабс-капитан поупражнялся в кабине на земле, привык к приборам, покатался взад-вперед по полосе с Эрнстом на крыле и уже на следующий день был отправлен в первый самостоятельный вылет. Наверное, гатчинские инструкторы пришли бы в ужас от сего экстерна, но Дорожинский довольно уверенно взлетел, описал пологий круг и почти без «козления» прижал машину к земле, снова взлетел и снова сел, описав вираж в другую сторону.

Через день, имея на «Руссо-Балте» около четырех часов налета, Станислав увидел в небе едва заметную точку. Понимая, что полетным заданием схватка с японцем не предусмотрена, но на войне все не предскажешь, он кинулся наперерез, попутно набирая высоту.

Это действительно был «Моран», обычной раскраски. После лазаретских страшилок в небесах мерещились Черные самураи. Тот крался по нижнему краю облачности, периодически исчезая в лохмотьях небесной ваты и уходя с русской территории на юг. Облака — это зло, твердо усвоил Дорожинский еще в Гатчине. Но неизвестно, когда следующий случай представится.

По науке нужно было, пользуясь неведением врага о приближающейся угрозе, зайти снизу с тыла на полном газу, догнать и расстрелять с расстояния пятьдесят-сто метров. Но вчерашний пехотинец боялся, что вражеский летчик его заметит и начнет маневрировать, тогда просто не хватит летного опыта и техники пилотирования. Выйдя в хвост японцу, штабс-капитан решился на слепой маневр. Такое случается лишь у новичков — им везет, и они не ведают запретов. Станислав предположил, что враг его не засек — иначе бы давно спрятался в облако и сбежал к своим по компасу. Полный газ, горка, пространство вокруг затопило мутным маревом. Стараясь не менять направления и полагая, что «Моран» точно по курсу, Дорожинский слегка разогнался в горизонтали, потом бросил машину вниз, рассчитывая выйти чуть сзади самурая и с приличным запасом скорости. Он промахнулся! Моноплан оказался над ним и чуть сбоку, через несколько секунд «Руссо-Балт» вывалится прямо ему под пулемет. Штабс-капитан в отчаянии убрал газ, опустил нос, затем резко вырвал машину на себя, ставя ее чуть ли не вертикально. Нажал на спуск. Фюзеляж «Морана» мелькнул в каких-то сорока или тридцати метрах, из револьвера бы штабс-капитан точно попал. Очередь «максима» полоснула по крылу, а «Руссо-Балт», став на свечку, потерял скорость и свалился в штопор.

«Спокойно. Все как учили. Ручку на себя не тянуть. Зажигание выключено. Педаль. Потом аккуратно элеронами. Не крутись! Стой же, я тебе сказал!»

Земля приближалась с трагической неумолимостью, поворачиваясь перед капотом. Вращение замедлялось, но высота падала еще быстрее, а скорость росла. Лишь в считанных метрах от земли пикирование перешло в горизонтальный полет, внутри живота екнуло, будто мерзлый маньчжурский песок промелькнул в миллиметре от обнаженной кожи. Свинцовой рукой штабс-капитан крутнул магнето, «звезда» ожила, наполняя машину уверенным гулом. Падение, казалось, длилось немыслимо долго, хотя из часов вечности утекло всего несколько секунд. Дорожинский, набирая высоту в вираже, оглядел небо и — о радость! — заметил снижающегося вдалеке японца. Он кинулся вдогонку, на минуту потерял врага из виду, затем обнаружил лежащий «Моран» с перебитым крылом. К нему бежали пехотинцы. С трудом найдя сравнительно ровный кусок на перекопанной траншеями поверхности, военлет приземлился и тоже почапал к месту аварии.

Пехота с унтером во главе потом едва отпустила штабс-капитана: в их глазах он был героем, которого нужно всенепременно показать своим. Станиславу хотелось глянуть на японца.

Пилот был мертв. Пущенная наугад очередь что-то перебила в левой плоскости. Перед столкновением с землей самурай, очевидно, решил, что его «Моран» идет полого, не обеспечивая гарантированной смерти от удара оземь. В шлеме маленькая дырочка, а когда покойника извлекли из кабины, там оказался револьвер с одной стреляной гильзой.

Объяснив унтеру, что японский шлем нужен для подтверждения победы, штабс-капитан стянул его с мертвой головы. На коротко стриженом черепе оказалась белая повязка с алым кругом на лбу, простреленная и запачканная кровью. Забрав и повязку, военлет вернулся к « Руссо-Балту».

Заминка с посадкой у останков «Морана» заняла добрых полчаса. Когда Дорожинский на последних литрах топлива притарахтел на родной аэродром, его уже наполовину списали в покойники. Несмотря на шлем и налобную повязку самурая, Леман долго не хотел верить, что зеленый новичок открыл счет своих воздушных побед. До этого сбитый самолет числился лишь за Крутенем, завалившим его под Порт-Артуром в составе другого подразделения, и Казаковым.

Марсель Пля, лучше кого бы то ни было осведомленный об устройстве японских машин, рассказал, что в островной модификации ослаблены лонжероны для облегчения и удешевления конструкции. Вероятно, из-за этого крыло сложилось. Работа на авиазаводе, где родились враждебные русским «Мораны», породила странные чувства в душе полинезийца. Он считал себя обязанным России, потому уволился от госпожи Самохваловой и с приключениями добрался до действующий в Маньчжурии армии.

Одна беда — снова закровоточила рана от вылета на «Дуксе». Отрядный врач зубоскалил, что вблизи от «Морана» у штабс-капитана слишком сжалось очко — вот дырка и открылась. Снова замазав и залепив ее, он отправил военлета на сутки ночевать в лазарете, чем спас от бурной попойки по поводу сбитого японца, хотя совсем всухую не обошлось.