Анатолий Матвиенко - Аэропланы над Мукденом

Подчиненные привыкли к некоторой экстравагантности комбата, щеголявшего в неуставной форме, но тут явно зрело что-то необычное.

— А что мы должны слышать, но не запоминать, командир?

— Пока вы два дня играетесь, две роты перебрасываются в расположение авиаотряда на расчистку летного поля, третья рота изображает продолжение работ в окопах. Что неясно?

Дорожинский обвел глазами команду.

— Ежу понятно, что полку здесь не воевать. Зато, если аэродром расчистим, нас сии ангелочки с неба прикроют, — он кивнул на Гильшера. — Только не надо мне напоминать про устав. Летуны — другой род войск. Взаимодействие с ними на уровне армии. Я обязан доложить полкану, тот комбригу, он комдиву, затем командующему армией. Смекаете? Война кончится. Командира полка информировать не буду, помощь — моя инициатива, вы ни о чем не знали. Вопросы? Исполнять!

Три роты могут гораздо больше, чем одна рота. Через двое суток, когда ветер не стих, но уже перестал сводить с ума, к летному полю потянулись подводы с многочисленным авиационным скарбом. Пехотинцы, волей случая попавшие в аэродромные условия, хотя бы на несколько дней сели на авиационный паек. Штабс-капитан не понимал, куда Гильшер спишет столько продуктов. Хотя спишет не подпоручик, а война. Через три дня роты двинулись в расположение полка. Там им снова копать окопы, а штабс-капитану надеяться, что никто не заметит отставание в кротовьем спорте по сравнению с другими батальонами.

Потеплело. Может, температура воздуха осталась прежней, но утих резкий мордодуй, превращавший жалкие минус десять в непереносимую стужу. И тогда на рассвете прогудел вдалеке одинокий звук самолетного мотора. Потом послышался хоровой гул.

Дорожинский извелся. Как припахать пехоту, так горазды. А зазвать командира, вытащившего их из задницы с аэродромной подготовкой, пардон, увольте-с. Хотя по прибытии на новое место базирования у них и без него хлопот выше киля.

Бывший военлет зря обижался. Через три дня к вечеру раздался цокот копыт. Только сунулся Довженко: «Вашбродь, тутака...», как унтера смел подполковник в летной форме, который сгреб штабс-капитана и прижался щетинистыми ледяными усами к его щеке:

— Славка!..

— Лемка!

Потом, как водится, они долго судачили на тему «ты как? — а ты как?», вспоминали сослуживцев, Петра Самохвалова и наконец, перешли к самому больному вопросу, который начальник сводного авиационного отряда Эрнст Крисланович Леман озвучил лишь на втором часу и третьей бутылке:

— Каково оно, без неба?

Экс-пилот молча, добил третий пузырь, посмотрел на военлета поразительно трезвым взглядом и не в тему спросил:

— Лемка, ты пробовал гашиш?

— С ума спрыгнул? Я же летчик.

— А я раз пробовал. Слава тебе, Господи, что не втянулся.

— При чем тут...

— Не торопи. Старые гашишисты говорят: если его не потреблять, тело начинает выворачивать наизнанку. Они называют это «ломка». Она может длиться несколько дней и свести с ума. Но если выдержал, плоть приспособится. Человек, брат ты мой, такая сволочь — ко всему привыкает. Ломки нет, жить можно. Но незачем. Гашиш дает неповторимый мир красок и образов, в обычной жизни таких нет. Тускло все и противно. Так я — исцеленный гашишист. Жить можно, но незачем. Раза три брал ствол в рот. Оказывается, даже самострел для меня скучен.

Леман встряхнул пустую тару. Принесенная им водка перекочевала в офицерские организмы, а травиться местной бурдой пока не приперло.

Помолчали.

— Пошел я, Славка. Завтра сможешь явиться часам к десяти?

— Зачем?

— Полетишь на «Дуксе».

— Да хоть щас!

— Сейчас ты пьяный в говно. Не допущу до полета. Завтра — милости прошу. Не добавляй и не похмеляйся. Отдыхай, друг.

Утром в расположении авиаотряда первым посторонним оказался не пехотный офицер, а совершенно экзотическая личность.

— Ваше высокоблагородие! Негру поймали!

Что после вчерашнего не почудится, встряхнул подполковник головой, оделся и вышел навстречу китайской зиме. Алкогольный глюк воплотился в сморщенного человечишку, доходившего рослому военлету лишь до подбородка. Воротник пальто поднят, шапка низко натянута на уши, но торчащий из-под всего этого нос — точно, коричневый.

— Парле ву франсе? Шпрехен зи дойч? Спик инглиш?

— По-английски плохо, господин офицер. А что, надо английский знать?

— Анафема, откуда ты здесь взялся? — подполковник применил куда более сильное слово.

— Марсель Пля, господин офицер. Служил на «Садко» у Самохвалова. Жил во Франции. Хочу воевать с русскими за Россию.

— Ты умом тронулся! Даже не русский подданный. Что здесь забыл? Так, давай в Мукден и домой, — тут в голове авиатора замкнул какой-то контакт, и он вспомнил, что в пестрой шайке Самохвалова действительно был арап. Один хохол из мастеровых дразнил его примерно так: «голодны, людына? бананов нема».

— Стоять. Ты, правда, работал у Петра Андреича?

Коричневое недоразумение извлекло из-за пазухи старое фото. На фоне знаменитой «четверки» и правда — Самохвалов, Джевецкий, Кшесинский да негр, правда, не столь скукоженный, как сейчас. Командир отряда чуть оттаял.

— Бананов нема?

— А сало е? — улыбка на темном лице была белее маньчжурского снега. — Знаю, что не подданный. Вольноопределяющимся возьмете?

Так же как Дорожинский лично уводил со службы налево две пехотные роты, не подставляя никого из выше- и нижестоящих офицеров, Леман сам усадил формально не относящегося к авиации штабс-капитана в носовую кабину биплана «Дукс-Х».

— Осваивайся.

— Ого! У меня штурвал, педали и газ.

— Так точно. Дублирующее управление. Но у нас не учебная модель. За тобой передняя полусфера, я кручу головой назад. Если вижу японца у нас на хвосте, перед тобой красная лампочка. Как загорится — хватай штурвал и держи машину ровно, я валю заднего. Понял? Погаснет — я снова управляю.

— Здорово.

— Ну, само собой, если нас обстреляют и машина завалится, знай — я ранен, на тебя вся надежда. Без всякой лампочки бери управление и дуй домой, — Леман рассказал еще несколько условных сигналов. Летнаб, сидящий впереди и чуть ниже пилота, мог обернуться к нему и показать руками что надо. Переговорных труб, как на судах, увы — не было, а голосом два мотора не перекричать.

— Теперь самое главное. Мой летнаб заболел, тебя взял наблюдателем. Вылет разведывательный. Карту читать не разучился, пехота?

— Обижусь.

— Сколько влезет. Смотри, идем на юго-запад к реке Ляохэ, проходим километров тридцать за японские передовые позиции. Отмечай, где и что увидишь. Не забывай о зенитках и «Моранах». Помни, все хорошее рано или поздно закончится, вернешься к своему батальону и будешь останавливать желтых, которых сегодня разведаем. Ясно? Тогда надевай парашют системы Котельникова и — с Богом! С остальным разберешься по ходу дела.