Партизан. Операция «Приток» - Руслан Муха
Я кивнул и направился на улицу, бросив на ходу:
— Это мы сейчас выясним.
Стоило мне подойти к хозяйственным телегам, как я застал Кузьмича. Наш завхоз стоял с крайне недовольным видом возле своего раскрытого ящика с инструментом. Он выдавал одному из бывших шуцманов двуручную пилу и сердито ворчал, пытаясь что-то ему втолковать. Тот по-русски соотвественно не понимал и только растерянно моргал.
Вконец разозлившись, Кузьмич сунул ему старую ведомость и требовательно ткнул пальцем, заставляя расписаться на обороте — хотя и ежу было понятно, что на кой ляд эта роспись сейчас вообще кому-то сдалась. Шуцман послушно чиркнул химическим карандашом, но с таким нажимом, что прорвал бумагу.
— Кузьмич, — позвал я. — Сколько у нас муки, крупы и соли? Не на сколько человек примерно, а по мешкам. И отдельно — сколько из этого уже распределили по гарнизонам на рубежах.
Кузьмич с досадой захлопнул ящик, безнадёжно махнул на шуцмана рукой — мол, катись отсюда, — и оставил пилу у него в руках.
— Я тебе сейчас из головы все мешки пересчитаю, что ли? — заворчал он. — На складе ведомость. Пойдём.
Я повернул к складу. Краем глаза заметил, как из штабной землянки выбрались Тарасов с Рокотовым. Увидев нас, Тарасов направился следом и пошёл с нами, а Рокотов задержался у штабных ящиков — ему нужно было отправить бойца к постам.
Склад у нас был устроен под высоким навесом. Два ряда мешков лежали на жердях, поднятых над землёй; цинки с обычными патронами стояли дальше, за отдельной перегородкой. Там же теперь громоздились тяжёлые ящики с толом, укупорки с бронебойными пулями-«морковками».
Кузьмич достал из-за пазухи самодельную учётную книжицу, сшитую суровой ниткой из старых бланков и оборотной стороны каких-то плакатов, и полистал её, придерживая страницы большим пальцем.
— Муку вчера из дальнего схрона притащили, часть сразу в котёл ушла, — Кузьмич водил грязным ногтем по строчкам. — Там ещё немного осталось, ночью снова ребят пошлём. Крупы обычной меньше, чем тут записано, утром выдал на обе кухни. Зато ячный концентрат в брикетах я пока придержал. Выдаю по крохам. Соль есть, тот мешок крупной московской соли нас здорово выручил. А вот с мясом беда. Те несколько десятков банок центровской тушёнки я берегу для раненых и разведки. Так что если свежатины не добудем, через два дня останется одна коза, а её Аким с Петькой живой не отдадут. И махорку московскую народ смолит так, словно завтра помирать собрались — надо бы урезать пайку.
— Занозу в расход пока не записывай, — хотел я пошутить насчет козы, но получилось совсем не смешно.
Кузьмич поднял на меня глаза поверх своей книжицы:
— Я и не записываю. Она молоко дает. Ни корову, ни козу не дам пустить в расход. Говорю, что у меня в наличии, а чего нет.
Тарасов взял карандаш и на свободном краю страницы выписал количество людей, которых кормили в лагере вчера. Кузьмич сразу ткнул в цифру пальцем.
— Сегодня больше. Проверенных шуцманов привели, Рыгор ещё беженцев принимал. Это если считать тех, кто пока на Дальней гряде, — ещё один котёл понадобится.
— Их Лебедев отдельно считает, — сказал я. — А мне нужно знать, что будет, если немцы нас окончательно обложат. Если перекроют все пути к деревням и наши тропы к схронам, и снабжение полностью встанет.
Услышав это, Кузьмич сразу помрачнел. Он как-то нехорошо посмотрел то на меня, то на Тарасова, тяжело вздохнул и окинул лагерь странным, почти беспомощным взглядом. Затем медленно перевернул страницу и заговорил глухо, мрачно, словно выносил нам приговор:
— На несколько дней хватит без подвоза. На сколько именно — после ужина скажу, когда все кухни отчитаются. И не проси сейчас назвать срок до зимы: я не пророк.
— До зимы сейчас никто не считает. К вечеру дай расход за сутки и остаток. Не смешивай то, что здесь, с тем, что ещё лежит по лесам в заначках.
— Это я без тебя знаю, — буркнул он и вписал в свою самоделку утреннюю выдачу.
От склада мы прошли к санчасти. У входа Нина развешивала на верёвке выстиранные полосы ткани. Изнутри донёсся строгий голос Марыськи:
— А ну убери руки! Не трогай повязку грязными пальцами, заразу занесёшь!
Я откинул полог, заглянул внутрь и кивком подозвал её. Марыська одёрнула гимнастёрку и вышла к нам. И только тогда Тарасов заговорил:
— Мне нужен список тех, кого при необходимости придётся нести. И сколько у тебя перевязочного осталось.
Марыська посмотрела сперва на него, потом на мою ногу.
— Список дам. Перевязочное — вечером пересчитаем. А вот его я с утра жду.
— Помню, — сказал я.
— Вижу, как помнишь, — неодобрительно смерила она меня взглядом.
Она не стала выяснять отношения на пороге: забрала у Нины чистую ткань и придержала полог.
— Садись, — кивнула она мне на край лежанки и сходу ответила Тарасову: — Тяжёлых у меня сейчас семеро. Двое сами до телеги не дойдут, даже если очень захотят. Подробно напишу, как закончу здесь.
Тарасов кивнул и отошёл, чтобы не мешать. Я опустился на лежанку. Марыська ловко сняла повязку и некоторое время молча осматривала рану, поворачивая мою ногу к свету. Я ждал привычного приказа улечься и не двигаться, но на этот раз она не стала меня укладывать. Наоборот, когда она наконец заговорила, в её голосе прозвучало скупое удовлетворение.
— Края стягиваются, — сказала она. — Это хорошо. Только не думай, что теперь можно бегать по гатям.
— По гатям у меня Янык бегает.
— Вот и пусть бегает. А ты костыль пока оставь. Не на весь век, хотя бы на несколько дней. Если к вечеру нога ноет — значит, днём лишнего на неё взял.
Она наложила чистую ткань. Я поднялся, взял костыль и осторожно проверил, как нога держит вес. Она и вправду опиралась на землю куда увереннее, чем несколько дней назад, и это радовало. Заживает.
Мы с Тарасовым дошли до штабной землянки. Там нас уже ждал радист. Он сидел на корточках у раскрытого ящика с новеньким центровским «Северком» и осторожно протирал контакты сухой тряпицей. Лебедев стоял рядом с листом донесения в руке.
Радист, закончив с контактами, прикрыл крышку ящика и прислушался к наушникам. Вдруг он снял один наушник, повернул его к уху другой стороной и поднял палец, требуя тишины. Мы замолчали. Он послушал с