Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

Морозы должны были поднять расход, и меня это кольнуло сразу. На утреннем обходе ответ нашёлся сам. У плотника с Охты, которому Мейер в пятницу зашил распоротое топором предплечье, покраснел шов, и краснота от крайнего стежка уже ползла к локтю. Перевязывала его Лукерья, сиделка из мужской палаты.

Шов я распустил на два стежка, выпустил каплю гноя и промыл рану, и к вечеру краснота перестала ползти. Плотнику повезло, и рассчитывать, что повезёт и следующему, я не собирался.

У каждой двери у нас стоит таз с известковой водой, и всякий, кто идёт от больного к больному, моет в нём руки до локтя. К полудню тазы стояли полные, и вода в них была чистой, как утром. Лукерья при мне подошла к тазу, обмакнула в него кончики пальцев и вытерла их о передник. Руки у неё были красные, в глубоких трещинах по костяшкам, и в двух местах трещины кровили.

— Покажи-ка, — сказал я.

Лукерья спрятала руки под передник.

— Не покажу, барин. Руки-то мои, не казённые. Известь ваша их до мяса проела, а на морозе они трескаются, хоть плачь. Мы тазы и обходим, все обходим.

Тазы и вправду обходили все. У палатного служителя руки были такие же, у Терентия чуть лучше, а Кологривов, как я теперь вспомнил, с самого Рождества ходил по палатам в перчатках.

— Старые кости мёрзнут, сударь, — буркнул Ефрем Данилыч, когда я попросил его снять перчатку, и снял её только тогда, когда я попросил во второй раз.

Кожа на его старческих пальцах растрескалась не хуже Лукерьиной, и у меня похолодело под ложечкой.

Известь убивает заразу на коже, только кожа сиделки, которой приходится совать в неё руки по сорок раз на дню, в январе этого не выносит. В трещинах зараза сидит крепче, чем на гладкой коже, и моё правило, исполненное по совести, делало руки грязнее, а исполненное с хитростью, и вовсе ничего не делало. Прачке с Гороховой я когда-то велел мазать руки салом перед стиркой, но сиделке салом мазаться нельзя, жирные пальцы разносят заразу хуже немытых.

Вечером я позвал в лекарскую Мейера с Кологривовым, а следом и смотрителя.

— Полы и бельё моем известью по-прежнему, — сказал я. — Инструмент тоже. А руки сперва мылом, по-людски, и между больными растираем их спиртом.

— Винным спиртом? — Мейер сдвинул очки на лоб. — Голубчик, спирт сушит руки хуже извести.

— Голый спирт сушит. Ежели подмешать к нему сладкое начало масел, кожа останется мягкой.

В моём веке у дверей всякой палаты висит бутыль со спиртом, куда подмешан глицерин, и сёстры трут руки по сто раз за смену, не стирая их в кровь. Глицерином это сладкое начало назовут в Париже лет через семь. Нашёл его почти тридцать лет назад швед Шееле, когда варил оливковое масло со свинцовым глётом, и назвал масляной сладостью. Объяснять всё это Мейеру я, понятно, не взялся.

— Спирта для рук в штатах нет, господин Салтыков, — сказал Фома Игнатьевич, как говорил всегда, и сложил руки на животе.

— Будет не из штатов, — ответил я. — Заплатит наш двор, из денег за узорницы.

Выручил меня, как ни странно, Николай Мироныч, который в тот вечер приехал к Терентию мерить напор после Иордани. Про спирт для рук он услышал в коридоре и захохотал так, что из палаты выглянула сиделка.

— Водку на руки лить! Ну, лекарь… — Он утёр глаза рукавом шубы. — Купец купцу не откажет. Откупщик мне свой человек, достану у него по его цене, хоть бочку.

По дороге домой я завернул к Лемке на Мещанскую. Адам Васильевич выслушал меня, не снимая очков, и полез под прилавок.

— Масляная сладость у меня есть, герр Салтыков, — сказал он и поставил передо мной кувшин. — Остаётся всякий раз, как варю свинцовый пластырь.

— Вместе со свинцом, — сказал я. — Свинца на руках у моих сиделок не будет, Адам Васильевич.

Лемке подумал и снял очки.

— Тогда к мыловарам. У них этой сладости полные канавы, они её сливают. Только мутная она у них и солёная. Очистить её можно углём, покойный Ловиц из Главной аптеки так винную кислоту чистил. Уголь я вам дам.

* * *

Мыловарня Евсея Пахомыча, куда я поехал в четверг, стояла за Рогаткой, через два двора от нашего. Пахло там топлёным салом и кислой золой, так что у меня першило в горле, а у ворот в замёрзшей канаве желтел лёд.

Евсей Пахомыч, шуйский мещанин лет шестидесяти, с бородой, подпалённой у котла, встретил меня в дверях и в дом не позвал. В варочной у него стояли два котла, в одном варилось мыло, в другом остывало, и рыжий подмастерье Сенька снимал с котла густую серую пену.

— Подмыльник? — Евсей прищурился. — Его в канаву льём, барин. На что он вам? Не ворожить ли?

Ответить я не успел. Сенька, перехватывая черпак, плеснул себе щёлоком на руку и взвыл. Евсей схватил с полки горшок с постным маслом, но я поймал его за локоть.

— Не мажь! — Я сунул Сенькину руку в бочку с водой у двери. — Масло щёлок к коже припечатает, а вода его смоет. Держи и не вынимай, пока не скажу.

Держал я Сенькину руку в ледяной воде долго, сменив воду дважды, и краснота на ней так и осталась краснотой, пузырей не пошло. Евсей всё это время молчал и мял бороду.

— Ладно, — сказал он наконец. — Берите свои помои. Только на что они вам, скажете?

— В подмыльнике сладость, — ответил я. — Ежели его выварить, соль сядет на дно, а сверху останется густое и сладкое. Мне его надо пуд, для больницы.

Евсей перестал мять бороду.

— Это вы, барин, мыловарню-то знаете, — сказал он. — А у нас в Шуе, чтоб вы знали, мыло в гербе. Брусок золотой на красном поле, сама матушка Екатерина пожаловала. Ещё с царя Михаила варим.

— А римлянин Плиний пишет, что мыло выдумали галлы, — сказал я. — Из козьего сала с буковой золой.

— Галлы-то кто, немцы, что ль?

— Французы, только старые.

— То-то у французов мыло дрянь, — убеждённо сказал Евсей и сплюнул.

Сговорились мы быстро. Подмыльник Евсей станет вываривать мне до сладкого отстоя, а на пробу сварит мыло помягче, не высаливая его, чтобы сладость в нём и осталась. Про третий мой заказ он сперва даже слушать не захотел.

— Мыло с дёгтем? — Евсей вытаращил глаза. — Да им только сапоги мыть! Дух от него будет сапожный.

— Такой мне и нужен, — сказал я.

Уже прощаясь, я спросил, чьё у него сало. Евсей похлопал ладонью по бочке