АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

Господин чуть поднял брови, глянул на конверт, потом на Сычева. Мне стало любопытно — выронит, рассердится, кликнет городового, спящего на углу. Ничуть. Персона хмыкнула, сунула конверт за борт сюртука, и грузно, по-стариковски поднялась по ступеням управы, не попрощавшись. Дверь за ней захлопнулась с пружинным звоном.

Но Сычев никуда не ушел. Сделал шаг назад, закурил, выдохнул дым тонкой струйкой прямо в ветер, и вдруг направился к лошадям. К ямщику. Ямщик сполз с облучка, здоровенный мужик с обветренным, темным, как дубленая кожа, лицом, и они сошлись почти вплотную, за крупом коренной, прикрытые каретой от окон управы.

Сычев говорил быстро, наклонившись к самому уху мужика. Его трость уперлась в колесо. Один раз ямщик мотнул головой, потер рукавом нос и что-то коротко ответил. Сычев повторил. Ямщик снова не согласился. Тогда Сычев достал что-то из жилетного кармана — не деньги, что-то блеснувшее, маленькое, — и вложил в ладонь ямщику, тут же прихлопнув ее сверху своей, в светлой перчатке.

Ямщик покосился на зажатую ладонь, скосил глаза на управу и наконец кивнул. Раз, другой, медленно, точно соглашаясь на нехорошее.

Они разошлись. Сычев не заметив меня, двинулся прочь по Мещанской, помахивая тростью, и снова был обычный щеголь и бездельник.

Я дал Сычеву уйти на целый квартал, прежде чем спуститься с крыльца. Городовой на углу по-прежнему спал, привалившись плечом к фонарному столбу, и даже всхрапывал мерно. Карета тем временем, разгрузив седока, тяжело развернулась и загрохотала вниз, к Волге, туда, где за облупленной колокольней церкви начинался съезд к постоялым дворам.

Я двинулся следом, стараясь держаться в тени домов. Весенняя грязь чавкала под ногами, и пару раз я едва не потерял равновесия на скользком булыжнике, но не сводил глаз с высокой спины ямщика. Карета свернула во двор купеческой гостиницы «Золотой якорь» — длинного двухэтажного строения с облезлой лепниной и вечно мокрым флагом над воротами. Ворота были распахнуты, и я вошел следом.

Во дворе пахло лошадиным потом, дегтем и кислым пивом. Ямщик уже слез, передал вожжи подвернувшемуся конюху и, не глядя по сторонам, направился в трактирную залу, что помещалась тут же, в нижнем этаже. Я переждал минуту, разглядывая объявление о продаже кровных рысаков, приклеенное к воротам, и вошел следом.

В зале было полутемно и душно. Под потолком висели связки сушеной рыбы, у буфета дремал толстый кот, а в углу, у запотевшего окна, сидел мой ямщик. Он уже держал в огромных обветренных ладонях глиняную кружку с чаем и смотрел в нее угрюмым усталым взглядом. Кроме нас, в зале никого не было.

Ямщик поднял на меня глаза — маленькие, заплывшие, с красными прожилками — и тут же уткнулся обратно. В его взгляде читалось простое и крепкое нежелание с кем-либо говорить.

— С распутицы? — спросил я легкомысленным тоном, кивнув на его забрызганный грязью армяк.

Ямщик промолчал, только шумно отхлебнул из кружки и поставил ее на стол с таким стуком, что кот у буфета приоткрыл один глаз.

Я понял, что напрямую спрашивать нельзя. Этот человек только что шептался с Сычевым и, судя по тому, как неохотно он кивал, дело было нечисто. Теперь он ждал, возможно, кого-то еще или просто отходил от долгой тряски, и любое любопытство должно было показаться ему подозрительным. Спроси я, куда и откуда, — он просто поднимется и уйдет, а то и пошлет вдогонку словцо, от которого у меня уши завянут.

Я переменил тактику. Подозвал полового, заказал штоф калмыцкой водки и соленых рыжиков, а когда тот принес, взял штоф в руки и, не спрашивая разрешения, подошел к столу ямщика.

— Слушай, любезный, — сказал я, поставив штоф прямо перед ним, — я третьи сутки жду здесь попутной оказии до Симбирска. В такую погоду, говорят, ни один приличный дилижанс не пойдет раньше, чем дороги просохнут. А у тебя, гляжу, лошади свежие и карета на ходу. Может, ты и есть мое спасение?

Ямщик впервые посмотрел на меня прямо. Штоф с водкой определенно привлек его внимание больше, чем моя болтовня. Он хмыкнул, почесал небритую щеку и проговорил глухо:

— Не-а, барин. Я не по вольному найму. Я в обратную, порожнем. И то не сейчас, а как барин соизволит.

— Какой барин? Уж не тот ли господин, что в бобровой шубе? Я видел его давеча, как он из кареты выходил. Важный, должно быть, столичный чиновник?

Я постарался вложить в голос всю невинную глупость, какую только можно ожидать от провинциального недоросля. Ямщик усмехнулся в усы.

— Какой там чиновник, — прогудел он, наполняя свою рюмку. — Барин наш, помещик. Горяинов Лев Игнатьевич. Из-под Сызрани мы его везем, из самого Горяинова-на-Усе. Он заволжскому городскому голове свояк, то ли шурин, то ли деверь, лукавый их разберет.

Я прикинулся совершенно равнодушным, взял с тарелки гриб и отправил в рот.

— Горяинов? Не слыхал. Что ж он, по казенной надобности или по родственной?

— По какой там казенной, — ямщик махнул рукой и опрокинул рюмку. — Чудак он, прости господи. Богатейший, а ездит без лакея, один, с баулом. У него, сказывают, в усадьбе — то ли обсерватория, то ли башня для наблюдения звезд. И скупает он по всей губернии какие-то механические редкости. В Сызрани ему музыкальный ящик привезли из самой Вены, так он его на три части разобрал и собрал заново, да только играть тот ящик перестал. Вот какого поля ягода. Не иначе, и сюда за какой-нибудь чертовщиной приехал. Или, может, с головой советоваться, тот тоже себе на уме.

Он налил себе вторую. Глаза его, щурясь, смотрели сквозь меня в какие-то свои дали, и я понял: теперь он говорит свободно, уже забыв осторожность. Водка вымыла из него и усталость, и недавний страх перед франтом в светлом пальто.

— А у вас никаких новостей? — спросил я, чтобы не молчать. — Пожаров, разбоев? А то дороги неспокойные, слышно.

— Не без того. Да только наш барин сам кого хочешь напугает. Говорю же, с придурью. Выехали мы затемно, а он всю дорогу молчит, потом вдруг спрашивает: «А правда ли, братец, что в Заволжске есть дом с привидениями?» — вот и скажи, с чего бы это? Я ему про дом купца Шапошникова рассказал, где двенадцать лет никто не живет, так он аж оживился. Чудно.

Он замолчал, утирая рот