Партизан. Операция «Приток» - Руслан Муха

Я присел рядом на соседнюю колоду, вытянув больную ногу. Повисла пауза. Мы оба вслушивались в эту тягучую, настороженную тишину, прекрасно понимая, что скрывается за ней.

— Переживаешь, что мы тут с голой пяткой на шашку остались? — Лиза посмотрела на меня в упор, безошибочно прочитав мои мысли. Она отложила снаряженный диск и упрямо вздернула подбородок. — Зря. Если сунутся — мы не овцы на заклание, зубы покажем. У нас даже тяжелораненые стволы возьмут. Алеся вон если прижмет — на бруствер положим, он с Дегтярева еще как отработать сможет. Дед Рыгор со своей берданкой кого хочешь выцелит, Кузьмич в строй встанет… Отобьемся, Степа. Не сомневайся.

Она говорила это горячо, явно искренне веря в свои слова, стараясь подбодрить то ли меня, то ли саму себя.

А я смотрел на нее и машинально кивал. Хотя, мой тактический мозг, привыкший просчитывать худшие сценарии, уже безжалостно рисовал настоящую картину грядущего боя. «Ни хрена вы не отобьетесь», — стучала в висках тяжелая мысль. Иллюзия. Самообман обреченных.

Если сюда выйдет подготовленная зондеркоманда или хотя бы рота карателей, всё кончится за десять минут. Они развернут цепь, пустят вперед собак, накроют периметр плотным пулеметным огнем, прижав всех к земле. Алесь, не способный перекатиться или сменить позицию, погибнет после первой же прицельной очереди. Деда Рыгора с его берданкой смешают с грязью ружейными гранатами. И даже если наша пацанва схватится за оружие — их не пощадят. Этот отряд из калек, стариков, женщин и детей просто раздавят в кровавую кашу.

Я не имел права ей это говорить, чтобы не убить надежду, но и позволить ей играть в героев не мог.

Я расстегнул сидор, достал две тяжелые, тускло-зеленые гранаты Ф-1 и старый, с потертыми добела гранями наган. Молча положил на полено рядом с Лизой.

— Это что? — она нахмурилась, глядя на ребристый металл.

— Запалы вкрутишь сама, как только услышишь чужие голоса или лай овчарок со стороны гати, — мой голос звучал сухо, почти официально, хотя каждое слово давалось с трудом. — Слушай мой приказ, Сабурова. Если начнется бой — не сметь геройствовать. Забудь про оборону. Из нагана этого отстреливаться не вздумай, патроны береги для себя. А гранатами, если прижмут вплотную — подорвешь. Чтоб живыми не дались.

Лиза возмущенно вскинула глаза, но я перебил ее, подавшись вперед:

— Твоя задача — люди. Как только начнется стрельба, хватаешь Нину, Акима, Петьку, всех баб и беженцев, до кого сможешь дотянуться, и уводите их вглубь острова. К старым торфяным ямам. Ныряете в жижу по самые ноздри, накрываетесь ряской и сидите там, не дыша. И не сметь высовываться, даже если каратели будут прямо по вашим головам топтаться. Даже если кованым сапогом кому-то на лицо наступят — лежать и ни звука не издавать. Поняла?

Лиза смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Ее боевой запал медленно угасал, разбиваясь о мою жесткую прагматику. Она была умной девочкой и всё поняла. Поняла, что мы оставляем их не как гарнизон, а как мишень.

Она медленно протянула здоровую руку и накрыла ладонью холодный металл «лимонки».

— А гранаты тогда зачем? — тихо спросила она.

— На самый крайний случай, — я накрыл ее ладонь своей. Ее пальцы были холодными. — Кольцо не разгибать до последнего. Это не для того, чтобы во врага бросать, Лиза. Это для тебя. Немцам живой не давайся.

Ее пальцы дрогнули под моей рукой. В темных глазах плеснул первобытный страх, но она тут же задавила его в себе въевшейся чекистской выправкой, крепко сжав побледневшие губы. Она перевернула ладонь и стиснула мои пальцы.

— Я всё поняла, Степа, — ее голос сорвался на полушепот. Она смотрела мне в глаза, и в этом взгляде было столько отчаянной, пронзительной нежности, что у меня перехватило дыхание. — Только… вы вернитесь. Слышишь? Не вздумай там, в Лисьих Норах, со своей ногой лезть на рожон.

— Вернемся. Куда мы денемся, — я попытался усмехнуться, но вышло криво. Я осторожно провел большим пальцем по ее костяшкам и поднялся с колоды. — Пойду проверю посты. И надо Игната озадачить, есть у меня для него одно важное поручение на самый крайний случай.

Я развернулся и зашагал к восточной гати. Спиной я чувствовал ее взгляд, и в эту секунду он значил для меня больше, чем собственная жизнь. Лагерь оставался у меня за спиной, и теперь нужно было сделать так, чтобы у него появились хоть какие-то зубы. Нога сегодня, на удивление, почти не ныла. Глядишь, через неделю-другую костыль можно будет и вовсе отбросить, хотя хромать, конечно, придется еще долго.

По пути к позициям я приметил у потухшего костра Мартына. Тот сидел на корточках, деловито перематывая портянки.

— Мартын, подойди, — негромко окликнул я.

Он тут же обулся и подошел, вытянувшись:

— Слушаю.

— Собирай людей. Берешь Василя, Михася и Максимку. Ребята вы обстрелянные, крепкие, так что пойдете со мной. Выдвигаемся сегодня вечером, как только стемнеет. Идем на Лисьи Норы.

Мартын нахмурился серьезно и коротко кивнул, не задавая лишних вопросов:

— Понял. Скажу парням, чтоб готовились.

Оставив его, я двинулся дальше, к краю болота. Именно отсюда, со стороны единственного твердого прохода через топи, лагерь был уязвимее всего. Периметр выглядел сиротливо. Я проверил посты, на которых замерли Лизины ученики. Янык и Шпак зарылись в мох так, что я чуть не наступил на одного из них, пока пацан сам не окликнул меня тихим свистом. Роза и Микула оборудовали «кукушки» на толстых развилках старых сосен. Дети сжимали тяжелые винтовки, их лица были по-взрослому суровыми и сосредоточенными — война стерла из них последние капли детской беспечности.

— Запомните накрепко, — тихо сказал я, глядя снизу вверх на Микулу, слившегося с древесной корой. — В героев не играть. Выстрелил — и тут же скатываешься вниз, меняешь позицию. Немцы вашу вспышку мигом засекут. И берегите патроны.

Пацан серьезно кивнул, не отрывая взгляда от уходящего в туман бревенчатого настила.

Я двинулся дальше, вдоль зарослей ольшаника, и тут мне наперерез из кустов выскочил Игнат. Лицо красное, скулы ходят ходуном, в глазах — жгучая, почти детская обида, смешанная со злой решимостью.

— Степан! — он преградил мне дорогу, тяжело дыша. — Какого лешего, командир⁈

— Отставить истерику, — холодно осадил я его. — Что за тон?

— А такой тон! — Игнат шагнул ближе, нервно сжимая и разжимая кулаки. — Я уже все знаю! Вы вечером уходите! Мартына берете, Василя с Михасем! Даже Максимку с собой тащите! А я⁈ Я, по-твоему,