Пепел и знамёна - Дмитрий (Michael Smith)

— Рота! Назад шагом!

Команду повторяли унтер-офицеры. Азовцы отходили, удерживая фронт, однако справа уже двигались французы. Где-то горела деревня. Дым стал чёрным, жар донёс знакомый запах соломы.

Михаил замер.

Перед ним больше не было Моравии. Низкая дверь горящей избы не открывалась, внутри кричала женщина, маленькая рука исчезала за пламенем. Чужая память прежнего тела захватила мышцы, заставила шагнуть к огню.

— Андреев!

Платон ударил его по щеке.

— Куда?

Михаил не ответил. Строй уходил. Между ними и ротой образовалось несколько саженей, которые быстро заполнялись дымом и людьми.

— Назад! — крикнул он уже себе.

Они догнали шеренгу. Тимофей ругался, не переставая заряжать. На его кивере появилась вмятина, лицо было серым.

— Думал, вы легли.

— Рано, — выдохнул Платон.

Французы обошли фланг, и организованный отход превратился в борьбу за дорогу. Подольский и Азовский полки оказывались отрезанными, собирались и пробивались штыками. Михаил не видел общей картины. Его мир сузился до спины Бессонова, голоса Щеглова и нескольких шагов земли.

Первый прорыв прошёл почти без выстрелов. Команда «в штыки» подняла людей, у которых уже не оставалось времени заряжать. Михаил бежал вместе со всеми, высокий и слишком быстрый. Впереди сомкнулась французская линия. Он ударил ружьём, почувствовал, как штык скользнул по ремням, получил прикладом в грудь и устоял.

Человек слева упал. Михаил схватил его за ворот, но Бессонов заорал:

— Брось! Живых вытащишь после!

Оставленный солдат шевелился. Михаил видел это ещё несколько секунд, пока толпа не закрыла землю.

После прорыва роту собирали у дороги. Щеглов пересчитывал людей, сбивался и начинал заново. Офицер требовал двигаться дальше. Впереди стреляли, позади наступали французы.

— Платон?

— Здесь.

— Тимофей?

— Здесь.

Бессонов не ответил.

Михаил нашёл его возле стены. Старый солдат сидел, прижав ладони к бедру. Кровь проходила между пальцами, сапог уже блестел.

— Иди, — сказал Бессонов. — Сейчас снова отрежут.

— Встать можешь?

— Конечно. Просто решил посидеть на войне.

Михаил забросил его руку себе на плечо. Разница роста мешала, поэтому он подхватил старика под колени.

— Не дури! Ружьё возьми.

— Платон возьмёт.

Тот поднял оба мушкета. Тимофей встал с другой стороны, прикрывая их незаряженным оружием. До роты оставалось меньше ста шагов, но французские стрелки уже вошли в виноградник.

Пуля ударила Михаила по рёбрам.

Он почувствовал горячий рывок, будто кожу распороли тупым крюком. Ноги продолжили двигаться. Бессонов выругался у него на руках.

— Тебя задело.

— Вижу.

— Тогда брось меня.

— Поздно.

Они донесли раненого до складки земли, где несколько человек собирали отставших. Фельдшер перетянул бедро ремнём и приказал нести дальше к перевязочному месту. Михаил хотел передать ношу, но свободных рук не было.

Сарай Руднева уже заполнялся.

Людей клали на солому, на двери, прямо на землю. Одни кричали, другие молчали с выражением, которое Михаил помнил по ковидной палате. Фельдшеры резали одежду, искали кровотечения, отделяли тех, кому помощь могла что-то изменить.

— Бедро, пуля навылет, — сообщил Михаил.

Руднев посмотрел на Бессонова, затем на кровь на мундире Михаила.

— А у тебя?

— Царапина.

— Рубаху поднять.

— Сначала его.

Лекарь сделал короткий осмотр, затянул новую повязку и велел положить Бессонова на повозку. Только после этого добрался до Михаила. Пуля прошла по касательной, разорвав кожу и мышцу сбоку груди, но не войдя внутрь.

— Повезло, — сказал Руднев.

— Уже слышал.

— К вечеру узнаем насколько. Промыть, перевязать.

Михаил вздрогнул, когда фельдшер коснулся раны. Боль пришла после остановки, разом, вместе с дрожью и слабостью. Симбионт требовал воды и пищи так настойчиво, что ему хотелось вырвать хлеб у лежащего рядом раненого.

— Мне надо есть.

— Всем надо, — ответил фельдшер.

— Нет. Сейчас.

Руднев сунул ему кружку воды и кусок сухаря из собственных запасов.

— Медленно.

Михаил проглотил сухарь почти не разжёвывая.

— Ещё.

— После отхода.

Новый приказ пришёл раньше перевязки последних людей. Арьергард снова отходил, а дорога была частично перерезана. Повозки разворачивали, легкораненым выдавали оружие. Тяжёлых укладывали плотнее, чем казалось возможным.

Руднев встал возле одной фуры.

— Она не потянет всех.

— Потянет, — сказал Михаил.

— Лошадь сдохнет на первом подъёме.

— Часть понесём.

Врач посмотрел на его повязку.

— Ты едва стоишь.

— Стою.

Михаил собрал Платона, Тимофея и ещё двоих. Они сняли с повозки аптечные ящики и распределили между собой, освобождая место для раненых. Бессонов лежал у борта, бледный, но в сознании.

— Котёл спас? — спросил он.

— Горбунов увёз.

— Значит, война не проиграна.

Колонна тронулась.

Второе окружение возникло ближе к сумеркам. Французская пехота вышла к дороге, стрельба началась почти вплотную. Артельные и больничные повозки сбились, одна перевернулась. Офицеры собирали батальоны для нового удара.

Михаил поставил ящик под колесо фуры, чтобы та не скатилась, и взял ружьё Платона.

— Я сам, — сказал тот.

— У тебя два. Отдай одно.

— Ты ранен.

— Поэтому постараюсь не лезть первым.

Щеглов нашёл их возле обоза.

— Андреев, в строй! Зыков, Лавров — туда же. Повозки пойдут за нами.

Михаил занял место уже не в своей шеренге. Рядом стояли люди из другой роты, некоторые без киверов, один с окровавленной перевязью. Общая линия держалась не потому, что сохранила порядок, а потому, что каждый понимал направление выхода.

— В штыки!

Они пошли.

На этот раз страх не исчез. Михаил просто двигался внутри него, как в ледяной воде. Сила симбионта позволила оттолкнуть одного противника, вырвать застрявший штык и удержать человека, который поскользнулся перед строем. Никакой красоты не было: крик, гарь, удары, лица на расстоянии вытянутой руки.

Он убил ещё одного.

После удара француз схватился за древко и несколько секунд смотрел Михаилу в глаза. Потом пальцы ослабли. Этот взгляд останется дольше имени, которого Михаил никогда не узнает.

Азовцы прорвали линию. Повозки покатили следом, погонщики били лошадей, раненые цеплялись за борта. Французы стреляли в спины, но темнота и дым мешали прицелу.

За Шенграбеном арьергард снова собирался. Отряд Багратиона продолжал отход к главным силам, выполнив задачу ценой людей, которых никто не успевал сосчитать.

Михаил дошёл до стоянки и упал возле артельной фуры.

Горбунов нашёл ему кашу. Первую миску он съел, не чувствуя вкуса, вторую попросил сразу, затем третью. Артельщик смотрел с тревогой.

— Куда в тебе лезет?

— Не знаю.

После четвёртой порции голод ослаб настолько, что появилась тошнота. Михаил отполз от огня и вырвал. Потом попросил хлеба.

Ночью дрожь стала сильнее. Перед глазами возвращался юный француз, а поверх него — погибшая в огне женщина, которой не существовало в памяти Михаила из XXI века. Две чужие смерти спорили за одно тело.

Платон сел рядом.

— У пожара ты меня вытащил.

— А ты меня ударил.

— Потому и вытащил.

— Тогда