Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Не выспался, — буркнул я первое, что пришло на ум.

— Это да, это не удивил, — сделала вид, что приняла необдуманную реплику за правду, жена. — Я вот тоже думаю: погоним фашиста, вылечим всех раненых — как лягу спать. Дня на четыре. Нет, на пять!

— А потом? — когда она начинала говорить с такой внутренней задумчивой энергией, нельзя было не вовлечься.

— А потом на другой бок перевернусь, чтоб пролежней не было, и ещё недельку придавлю, — с той же мечтательностью, прикрыв глаза, проговорила жена. — Потому как ну куда я тебе такая нужна буду: старая, нервная, и вся в пролежнях?

— Вот и я думаю иногда — куда я тебе такой нужен? Старый, нервный, а геморроя нет только потому, что с июня и не присел лишний раз, — сочувственно вздохнул я.

— Ну, насчёт старого-то не греши, положим, — фыркнула она.

— Да ты глянь только на меня! — я обвёл себя руками. Вышло, кажется, убедительно.— Я ж в зеркало гляделся утром. Морщины, глаза красные, как у последнего упыря, и в кучу!

— Морщины мужика только красят, — поучительным тоном опытного военврача завела Оксана. — Глаза у нас, говоря откровенно, одинаково паршиво выглядят. И насчёт прочего соглашусь, сплошная польза от этой работы, одно здоровье так и прёт отовсюду, где у приличных людей шишки да узлы всякие!

С ней невозможно было спорить. Но я и не собирался. И за то, что она, кажется, была единственной, с кем можно было говорить не только о работе, но и по-настоящему по душам, был ей несказанно благодарен. И по этому же самому поводу терять её не хотел.

— Пойдём-ка, мать, воздухом подышим перед сном, для моциону, как ты говоришь. Манта́ мехового и муфты не бери, жемчугов не напяливай — за забор выходить не станем, так, вокруг корпуса послоняемся, — легко, как мне казалось, предложил я.

— Ну вот, опять в чёрном теле держит лебёдушку свою, деспот и сатрап!— обиженно вскинула голову стальная Оксана Пална. — Ни тебе манто с муфтою от нафталину проветрить, ни сундуков с самоцветами растрясти! Опять валенки⁈

Она состроила невозможную гримасу, сочетавшую пренебрежение к плебейской обувке с жалостью к самой себе. Смотреть не это без улыбки тоже не было никакой возможности. Я встал, подавая ей ладонь.

— Эх, уболтал, чёрт языкастый, — притворно вздохнула она, легко поднимаясь.

Плетнёва из своего закутка смотрела на нас с доброй улыбкой.

— Вот такие пироги, Оксь. Поэтому за забор только со мной, Колей или Серёгой. Или теми, кого я или они приставят, — коротко обрисовав ситуацию, я завершал инструктаж.

— Вот же падлы! — в который раз прошептала жена. А я в который раз кивнул: «И не говори, ещё какие. И именно поэтому мы не станем давать им ни шанса, ни повода». — Выходит, они и тебя могут попытаться похитить?

Ох, тяжела ты, женская логика! Ты ей про то, чтоб одна за территорию не ходила, а она тебе — смотри, чтоб тебя самого не спёрли.

— Могут, наверное. Только больно хлопотно это, наверное, — пожал я плечами. — Вокруг меня постоянно бардак какой-то, заметный чересчур, и никак не меньше трёх-пяти чекистов.

— Никак не меньше полутора! — строго повторила она тот мой экспромт, когда я убеждал Моргунова в том, что нам срочно надо в «Окружной». И мы негромко рассмеялись, обнявшись крепче.

Морозец был вполне себе ощутимый, но я сразу опустил уши у шапки, а она ещё и платок поверх навязала — шофер царёвской полуторки наотрез отказался забирать подарок обратно. Видимо, очень уж красивой и довольной смотрелась в нём Оксана, после того, как прекращала лаяться. Я бы и сам не рискнул ничего забирать у такой женщины.

— Смотреть за нами будут ещё внимательнее, чем в Тамбове, Оксь. И, поверь мне, вообще не в наших интересах из-под того надзора сбегать, как гимназист от гувернёра, — тихо закончил я.

— «И в Летний сад гулять водил…» — кивнула она, давая понять, что образ оценила…

— Вот-вот. Но только это когда было? А то, как «легко бранить за шалости» могут эти товарищи, у меня вообще нет никакого желания проверять, — подтвердил я.

— Да ясно уж, вовсе-то за дуру не держи, — отмахнулась она.

— А за что можно, если не за дуру? — я прижал её покрепче.

— Ишь ты, разгулялся на ветру, — в серых озёрах заплескались знакомые и родные чёртики. — Проветрил голову? Вон, и глаз уж поживее стал, и морщин, кажется, поубавилось. И мысли в кои-то веки правильные посещать начали. За что, говоришь? А у нас с тобой, муж дорогой, справка от товарища Покровского имеется, коли позабыл! Потому— за что хошь, за то и держи! Имеешь полное право!

И она обхватила меня ещё сильнее, вытягивая шею.

Понятное дело, долго морозить молодую жену на Куйбышевских продувных ветрах я не стал, потянув её в тепло. Сделав вид, что не заметил двух фигур в маск-халатах в тёмных углах под стенами корпуса, и двух групп по три бойца, которые патрулировали периметр, двигаясь навстречу друг другу по кругу. Обещанные Игнатовым меры начали работать.

Но хватит ли их, и насколько их хватит, я тогда не знал.

— Николины! Ну где вы бродите! — звонкий голос Оли Войлошниковой сперва насторожил было, но как-то сразу было понятно, что зря. Она торопливо шла, почти бежала навстречу по пустому по позднему времени коридору, но по лицу было ясно — не за помощью и не с бедой. Глаза за очками аж сияли.

— Вовик там с Зинаидой Ивановной уж сготовили всё!

Так лютого усача, казака-хирурга, называла она одна. Раненые и половина персонала почтительно звали Владимир Олегычем, наши — Вовой или Владимиром. У неё же как-то удивительно нежно и по-домашнему выходило. А вот Зину, которая была лет на пять от силы старше, Ольга звала по имени-отчеству.

— Чего сготовили? — насторожилась Оксана. И втянула воздух как-то хищно. Принюхался и я. И шаг ускорил.

— От нашего стола — вашему, как он говорит, — непонятно пояснила Оля.

А потом мы дошли, хотя, скорее, добежали до столовой, и стало гораздо понятнее.

За столами, составленными в ряд,