Иван Алексеев - Осада

– Отведешь людей к нашему обозу, проследишь, чтобы обиходили коней. Потом всем обедать и отдыхать до общего построения. Вели по-быстрому раскинуть мой шатер и пригласи туда от моего имени ясновельможных панов, сам знаешь кого. Да не забудь этого рейтарского полковника, Фаренсберга. – И, увидев, выражение удивление на лице поручика, повторил строго: – Фаренсберга пригласишь лично! Я сейчас отправлюсь с пленными к королю, потом присоединюсь к вам. Достанешь пять бутылок рейнского из потайных запасов. Пить только в шатре, чтобы ни одна живая душа не увидала!

Сделав знак шляхтичам, державшим в поводу коней с сидящими на них связанными русскими пленными, пан Голковский поскакал к тому месту, где лениво колыхался на легком полуденном ветерке тяжелый шелковый королевский флаг.

Лихо на ходу соскочив с коня на глазах Стефана Батория и его свиты, расположившихся на привал по-походному, под открытым небом, пан Голковский кинул поводья подоспевшим королевским конюхам, по инерции пробежал несколько шагов, и упал на одно колено перед королем. Он даже проехал в такой позе некоторое расстояние по скользкой влажной траве. Через четыреста лет так будут завершать свое выступления некоторые фигуристы, подъезжая на одном колене к бортику судейской коллегии. Король, а вслед за ним и вся свита, встретили Голковского рукоплесканиями. Несомненно, будучи судьями в фигурном катании, они поставили бы вельможному пану вполне заслуженный высший балл, как за технику, так и за артистизм.

– Вот, господа, перед вами настоящий рыцарь: ловкий и изящный! – произнес король, обращаясь к свите, и ласково протянул руку Голковскому: Встаньте, пан ротмистр! Я вижу, вы готовы доложить нам о результатах рейда!

Голковский встал, приблизился к королю, восседавшему на походном кресле, вновь опустился на одно колено, приложился устами к царственной длани, затянутой в надушенную замшевую перчатку, выпрямился во весь свой немалый рост и отрапортовал:

– Ваше величество, согласно приказу гетмана, я с эскадроном гусар из моей роты сопровождал фуражиров в рейде по близлежащим селам. На маршруте следования мы были атакованы превосходящими силами неприятеля: казаками и татарами. Несмотря на двукратное численное преимущество противника, я решился принять встречный бой. В лобовой атаке мои доблестные гусары наголову разбили врага. Захвачены двое пленных. – Голковский небрежным жестом указал себе за плечо на казака и татарина, которых подвезли вслед за ним, сняли с лошадей и поставили, связанных, в некотором отдалении.

– Браво, пан ротмистр! – воскликнул король. – Жалую вас золотой табакеркой! Пан подскарбий, распорядитесь о выдаче награды. Гетман, вы видите, какие у нас воины! Не боятся во встречном бою выходить один против двух!

– Позвольте, ваше величество, задать вопрос пану ротмистру? – обратился к королю гетман Замойский, и, получив разрешение, шагнул вперед, произнес требовательно: – Пан Анджей, вы сразу сошлись с неприятелем в рубке или все же вначале открыли огонь из пистолей?

– Да, пан гетман, – с явной неохотой признал Голковский. – Перед тем, как обнажить клинки, мы дали два залпа из пистолей.

– Благодарю вас, пан ротмистр, – удовлетворенно кивнул гетман и отошел назад, заняв свое место в свите.

– Чем вызван ваш вопрос, пан Замойский? – недоуменно повернулся к гетману Стефан Баторий.

– Ваше величество, три дня назад на ночном бивуаке я стал невольным свидетелем спора пана ротмистра Голковского и полковника рейтаров барона Фаренсберга. Барон доказывал, что тактика действий конницы в бою должна быть рациональной и основываться на преимуществах залпового пистольного огня. Пан Анджей горячо ему возражал, отзываясь с пренебрежением о кавалеристах, не вынимающих сабель из ножен. Он апеллировал к идеалам рыцарства, утверждая, что высокий дух благородных поединков и турниров может сохраниться лишь в сражении на клинках.

На лице пана Голковского промелькнуло выражение досады, он гордо вскинул голову, и хотел было возразить великому коронному гетману пану Завойскому, несмотря на всю их разницу в чине и положении. Однако король поднял руку, предупреждая готовую вспыхнуть перебранку, и произнес примирительно:

– Ясновельможные паны! Высокие идеалы рыцарства – это именно то, с чем мы явились в сию дикую страну, изнывающую под гнетом тирана. Мы освободим несчастных русских от их свирепого и жестокого царя Ивана, привьем им европейскую цивилизацию. Чтобы русские нас уважали и почитали, мы должны продемонстрировать им свое превосходство во всем: и в огнестрельном оружии, как это делает барон Фаренсберг, и в фехтовании, которым блестяще владеют пан Голковский и другие шляхтичи. – Король опустил руку, пресекая этим движением все дальнейшие дискуссии, и сменил тему разговора: – А теперь пусть при нас допросят пленных, захваченных доблестным паном Анджеем.

Четверо пахолков-оруженосцев подвели казака и татарина поближе к королю, надавив на плечи, заставили опуститься перед ним на колени. Оба пленных угрюмо молчали, опустив головы.

– Переводчик, спроси их о численности и расположении русских войск в Пскове и его окрестностях! – приказал король. – Обещай им жизнь, награду, и службу в моем войске. Иначе – смерть! На войне – как на войне.

Толмач, подойдя вплотную к стоящим на коленях пленным, произнес несколько слов. Оба подняли головы, равнодушно выслушали его тираду. Татарин в ответ лишь оскалился, сплюнул и отвернулся в сторону, а казак с кривой усмешкой выпалил длинную фразу. Толмач в замешательстве отступил, растерянно повернулся к королю. Паны из свиты, понимавшие по-русски, опустили глаза.

– Что он сказал? – нетерпеливо воскликнул король.

– Непочтительно отозвался о моей… и вашей матушке и прочих родственниках, ваше величество! – запинаясь и подбирая слова, неуверенно пробормотал толмач.

– Они предпочитают умереть за своего тирана-царя? – удивленно произнес король Стефан. – Ну и дикий же народ! Скажи им еще раз, что их сейчас же расстреляют.

Толмач перевел. Пленные молчали, опустив глаза в землю. Казалось, что они шептали про себя последние молитвы.

– Ничего не понимаю! – раздраженно дернул плечом король, – Ладно бы упрямился только этот казак. Он наверняка язычник-ортодокс, или, как они себя называют, православный. Ему особо ненавистна наша истинная христианская вера, и он предпочитает смерть свету католической религии. Но почему татарин, мусульманин, исконный враг русских, равно ненавидящий всех христиан – и католиков, и православных, следует его примеру и гибнет за чуждую ему страну?

– Цивилизованным людям трудно понять дикарей и язычников, ваше величество! – первым нарушил затянувшееся молчание свиты гетман Замойский. – Некоторые татарские племена вот уже более ста лет верой и правдой служат русским царям. Видимо, они имеют примитивную психологию и, как хорошие собаки, признают лишь одного хозяина.