Александр Мазин - Легион против Империи

— Люблю проводить здесь холодное время года, — сообщил Алексею сенаторский сынок, вольготно раскинувшись на ложе. — Но после майских ид я обычно уезжаю в наше имение в Никейе[30]. Здесь становится слишком жарко. А скажи мне, легат Алексий, могу ли я предложить твоему телохранителю разделить со мной ложе?

— Безусловно, — ответил Алексей. — Ты можешь ему это предложить. — И тут же опустил обрадованного патриция. — Однако должен тебя предупредить: до того, как стать римским кентурионом, он был вождем диких германцев. И за подобное предложение может тебя убить.

— Как убить? — изумился сенаторский сынок, у которого в голове не укладывалось, как его, такого знатного, такого богатого и симпатичного, могут убить. — Пронзить мечом?

— Думаю, просто кулаком, — спокойно, будто речь шла о качестве поданного вина, ответил Алексей. — Но не исключаю, что он согласится. Хотя склонен думать, что всё-таки убьет.

— Но его же потом казнят! — воскликнул патриций. — Или отправят на арену!

— Он уже бывал на арене, — поведал Коршунов. — Был гладиатором в самом амфитеатре Флавиев. Так что вряд ли его испугает красный[31] песок.

Сенаторский сынок надолго задумался… Потом спросил:

— А приап у него, надо полагать, как у осла?

— Особо не разглядывал, — ответил Алексей. — Но ты можешь у него спросить. А еще лучше пришли к нему пару девочек — они тебе все и расскажут.

Благородный вьюнош опять глубоко задумался. Вероятно о том, не выдать ли себя за девушку?

С трудом сдержав смешок, Коршунов вернулся к беседе с префектом. Вот это было намного интереснее. Префект рассказывал о парфянах. Вернее, уже о персах. О том, как молодой и хищный перс Ардашир уничтожил прежнюю парфянскую династию и сел на трон Сасанидов. Случилось это сравнительно недавно — пятнадцать лет назад. Но шахиншах уже показал, что он — весьма опасный сосед. Префект считал, что в самое ближайшее время персы попытаются отхватить себе солидный кусок по нашу сторону Евфрата. И с нынешним уровнем боеготовности сирийских легионов удержать границы империи будет трудновато. Одна надежда — на нового наместника провинции. Он сам — воин. И понимает, что нужно воинам. Глядишь, укрепит нашу обороноспособность.

К полуночи гости напились просто по-свински. Некоторые — до полной потери ориентации. Этих рабы деловито растаскивали по покоям. Оставшиеся продолжали «отдыхать». В том числе и Коршунов. Есть ему уже было некуда, а вот пить — вполне. Нежное белое вино с ледяным крошевом — чудесный напиток.

Главное — по сторонам не смотреть, а то как-то… Неприятно. Римская оргия — не то зрелище, которое стоит изучать поближе. Это у эллинов был культ красоты тела. У благородных римлян, судя по всему, культ наполнения желудков.

Префект Двенадцатого как-то незаметно слился. Коршунов и сам подумывал: пора в постельку. Но как-то было лениво. Вино хорошее, погода славная, Настенька рядом… А что вокруг пыхтят и хлюпают — так и хрен с ними.

Анастасия осторожно вывернулась из его объятий:

— Я ненадолго.

Вернулась она и впрямь быстро. Только немножко встрепанная. Алексей сразу насторожился:

— Тебя кто-нибудь обидел?

— Меня трудно обидеть, — улыбнулась бывшая шпионка Римской империи Анастасия Фока.

И пристроилась рядом…

Но не прошло и минуты, как на их ложе плюхнулся красный лысый толстяк в перепачканной вином тунике.

— Ах вот ты где, моя сладенькая! — проворковал он, протягивая лапу к Анастасии. — Такая игривенькая наядушка…

Не дотянулся. Алексей перехватил потную, унизанную кольцами лапку, и сжал как следует. Лысый взвизгнул.

— Красный! — позвал Коршунов. — Возьми этого господина и выброси в бассейн. Ему надо умыться.

Гепид стряхнул с себя трех разномастных баб (та, что постарше — из благородных, те, что помладше — из обслуживающего персонала) и встал. Благородная тетушка с охами и стенаниями повисла на его бедре, но Красный довольно грубо щелкнул ее по лбу, и матрона отвалилась.

Перемахнув через соседнее ложе, гепид ухватил лысого и вздернул его с ложа.

Лысый возмущенно заорал.

Суть вопля сводилась к тому, что негоже всякой черни трогать его, римского всадника, сына благородных родителей и прочее, прочее.

Орал так зычно, что привлек общее внимание.

— Красный, друг мой, — так же лениво и даже не очень громко произнес Коршунов. — Если эта блевотина не заткнет пасть, оторви ему яйца. А уж тогда пусть орет в свое удовольствие.

Лысый услышал. И поверил. Заткнулся на полуслове. К немалому огорчению большинства присутствующих, которые, судя по всему, с удовольствием поглядели бы на экзекуцию.

Красный вскинул его на плечо и унес.

— А ты — суров, легат, — с одобрением заметил сенаторский сынок. — Твой человек действительно оскопил бы его?

— Когда я приказываю — меня слушаются, — ответил Коршунов. — И открою тебе маленький секрет, сиятельный, — слово «сиятельный» Коршунов произнес с легкой издевкой. — До того, как стать римским всадником и легатом, я был вождем десяти тысяч варваров. Именно из них, в основном, и состоит мой легион. Так что если я прикажу моему другу Красному снять с тебя кожу, он сделает это, не задумываясь. — И, заметив, как чуть побледнело холеное личико сенаторского сынка, добавил со смехом: — Но зачем мне это делать? Ведь мы — друзья! — и смачно хлопнул патриция по спине. Так, что у того зубы лязгнули.

Вернулся Красный. Сунул руки в чашу для омовения, отпихнул ногой матрону, завалился на ложе и сграбастал молоденьких рабынь.

— А как относится твой друг и наш наместник Геннадий Павел к твоим… привычкам? — поинтересовался хозяин виллы.

Коршунов хотел сказать, что по сравнению с Геннадием Павлом он просто паинька, но решил, что не стоит портить репутацию Генки.

— Мы — друзья, — сказал он. — А друзей принимают такими, какие они есть. Со всеми достоинствами и недостатками.

У сенаторского сынка, видно, было другое мнение, но озвучивать он его не стал.

— Геннадий Павел — благородный человек, — произнес он с пафосом.

Коршунов чуть не подавился вином.

— Почему ты так решил?

— Разве божественный Гордиан[32] отдал бы свою дочь за другого?

— Вне всякого сомнения, ты прав! — согласился Коршунов. — Так выпьем же за него!

— За божественных Гордианов и ныне здравствующего Августа! — провозгласил патриций (хотя Алексей имел в виду Генку) и даже привстал на ложе.

Те, кто был способен его услышать, немедленно поддержали: