Заговор - Денис Старый
— Пойдёшь с нами, — распорядился я. — И если попробуешь закричать или сбежать, Яков тебя как есть зарубит. В две половины. Понял ли?
— Понял, батюшка! Всё понял! — закивал Зубов.
— Тьфу, погань. Не называй меня батюшкой!
Мы начали спускаться. Коридор и вправду был узким, лестница крутой. В темноте Степану приходилось постоянно подталкивать вперёд Платона. Свеча, которую он прихватил с собой, от этого погасла почти сразу, когда мы только начали спускаться.
Впрочем, куда идти, было понятно и без света. Других путей попросту не имелось, так что на первый этаж мы крались, придерживаясь пальцами за стену, словно от каждого шага зависела наша жизнь. Собственно, так оно и было.
В авангарде нашего превеликого воинства шёл Яков. Я видел уже, что рубаха у него на плече вся пропитана кровью, и прекрасно понимал, что мужику требуется как минимум хорошая перевязка взамен того невнятного узла, что сейчас прикрывал рану. Но куда уж! Мне бы и самому сейчас хоть таблетку ибупрофена, но о том только мечтать.
То ли от боли, то ли от страха за свою жизнь, а может, и отголосками личности настоящего Павла, но у меня совсем не было сил думать ни о ком из этих троих.
Выбраться. Если идти за этим человеком с окровавленным плечом, можно выбраться. А он будет шагать, у него есть на то силы, пока за ним — его император…
А вот Платошка двигался с такой осторожностью, словно каждая ступенька представляла собой смертельную ловушку — и потому, как ни хотел, не мог я оставить его последним. Пустил его и Степана, что то и дело подпихивал пленника, вперёд себя. Зубов хватался пятерней за стены, шмыгал носом и непрерывно бормотал что-то себе под нос. Замыкал наше шествие я, стараясь не думать о том, что произойдёт, если кто-нибудь появится позади.
— Ой! Ай! — внезапно взвизгнул Зубов.
Это пьяное, плаксивое создание всё-таки споткнулось и скатилось на несколько ступенек вниз. Степан попытался его удержать, но едва не полетел следом. Раздался глухой стук, потом жалобное оханье, и я с трудом удержался от желания пнуть нашего «замечательного» генерал-адъютанта Зубова ещё разок. Исключительно для придания ему необходимого ускорения.
— Простите, господин Зубов… — растерянно произнёс Степан Кириллов, помогая тому подняться.
— Степан! Не сметь перед этой мразью оправдываться! — прошипел я, стараясь не повышать голоса.
А сам тем временем проверил, насколько свободно извлекается из ножен шпага. Были и нож — с ним как-то привычнее. А тут вон какая штука, ещё и размахнуться нужно суметь. И желательно не отрубить при этом голову собственному телохранителю. Хотя, уверен, немного тренировок — и я мог бы по мышечной памяти «вспомнить» все эти плие, примы и секунды. Во! А теория проявляется.
— Стоим! — шёпотом, но настолько убедительно, что все немедленно замерли, приказал Яков.
Впрочем, я уже и сам услышал голоса, доносившиеся из комнаты, к которой мы приближались. Стало чуть светлее. Значит, дверь была открыта, а внутри горели свечи. И, судя по громкости разговоров, собравшиеся там господа совершенно не опасались, что кто-нибудь их подслушает.
— Господин Нос! Эй, там слышно? Ваше поганое величество? Я иду за вами! Снимайте свои портки, буду вам… — донёсся со стороны комнаты пьяный вопль, завершившийся громким хохотом.
Мы застыли. идти было некуда. Возвращаться означало добровольно забраться в ловушку, а впереди они — я почти не сомневался, что рано или поздно кто-нибудь из этих ухарей непременно сунется на лестницу. В таком случае спасти нас могло только движение. Причём решительное, без колебаний и попыток выяснить, кто перед нами.
Мы стояли молча. В темноте я почти не различал лиц своих спутников и, признаться, всё ещё сомневался, насколько они действительно мои. Пока не выдали — уже хорошо. А дальше? Яков мог погибнуть, Степан — испугаться, а Зубов… Этот, пожалуй, продаст меня за любое обещание оставить ему жизнь. Нужно было принимать решение, пока его не приняли за нас.
— Выходим! — решительно приказал я.
Обошёл Степана Кириллова и сидевшего на ступеньках Зубова, который всё ещё потирал ушибленную ногу. Однако первым в дверном проёме оказался Яков. Он коротко оглянулся на меня, словно проверяя, действительно ли государь намерен идти дальше, затем выпрямился и шагнул в освещённую комнату.
— Да хватит вам кричать на эту лестницу! Ещё мертвеца пригоните! Не приведи Господь, Павлуша встанет и мертвым придет к нам, — недовольно произнёс один из пьяных голосов.
— Господа, начудили мы нынче… — протянул другой. — Там вино ещё осталось? Был он мерзким, да только кровь императорская. Это же скандаль, господа.
— А вам что с того? — я услышал усмешку. — Мы тут, господа, как и не участвовали ни в чем. Начнут делить награды, подойдем. А пока можем выпить вина.
И тут к ним вышел я.
Если появления Якова никто толком не заметил, поскольку господа возлежали на диванчике и в креслах, больше интересуясь бутылками с вином, то моё появление произвело совершенно иной эффект.
Три пары глаз одновременно уставились на меня. Я остановился посреди комнаты, вдруг отчётливо поняв, что именно здесь совсем недавно была и женщина, которую любил Павел. Именно он, не я.
Только что. Запах её духов, густой и явственный, почему-то вызвал во мне неприятное, почти болезненное чувство. Самой Анны тут не было. Сбежала, наверняка. Значит, знала о том, что должно случиться.
Впрочем, не драться же ей было. А всё-таки мерзко…
Глаза у мужиков в мундирах выпучились настолько, что я всерьёз приготовился наблюдать одновременный апоплексический удар у всех троих. Кажется, именно так здесь называли то, что в моём времени именовалось инсультом.
Это определили и как причину смерти самого Павла, породив грустную шутку, ходившую и спустя два с половиной века: «Император скончался апоплексическим ударом в висок».
— Свят! — сказал один из заговорщиков.
Другой открыл было рот, но всё ни слова не мог произнести. Третий медленно поставил бутылку на стол и вцепился в подлокотники кресла, словно надеялся, что так защитится от неожиданно воскресшего государя.
— Господа, вы что, тоже его видите? — наконец, выдавил один из них, едва выговорив это «его» и переводя испуганный взгляд на товарищей. — Говорил же, что мертвяк придет, не след орать.
Напряжение последнего часа не позволяло ни на мгновение расслабиться. Даже в бою, пожалуй, бывает легче: там нет таких долгих пауз, когда приходится стоять и ожидать, кто первым решится на неотвратимое.
Там нужно двигаться, думать о том, близко ли противник, действовать. А здесь мы просто смотрели друг на друга, и каждая секунда тянулась мучительно долго, а каждый