Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

мучили осколки стекла, все больше бутылочного, то сверкающие, то зеленевшие на солнце. И я, как и в прежние свои приезды, в течение всех этих лет собирал их, укладывал под самыми заборами. Это было проявление все того же неизменного беспокойства за Наташу. Что бы я ни переживал в те годы, Наташа занимала свое место, и удивляла, и утешала, и беспокоила, и все это до самой глубины. Исполнилось Наташе в этом году восемь лет — по тогдашним правилам осенью можно было вести ее в первый класс. Сняли они в том году верхний этаж просторной дачи. Во дворе — пять-шесть сосен, к стволам которых отдыхающие приспособили гамаки и качели. Наискось, в глубине, в лесу, несколько более частом, стояла дача необычной постройки с длинным балконом во всю длину первого этажа, с перилами из положенных вдоль цельных и толстых бревен. Рассказывали, что это дача художника Бродского, построенная по его проекту. Вообще в больших дачах на границе Разлива и Тарховки народ жил все больше зажиточный, знающий себе цену. Низ той дачи, где жила Наташа, занимал заведующий каким-то универмагом, и Наташа все восхищалась куклой, что привез он дочери в подарок. Это была огромная целлулоидная кукла, с глазами не только закрывающимися, но еще и вращающимися. На меня это произвело впечатление жутковатое, а Наташе нравилось ужасно. До самой войны мы пытались купить такую куклу, но все опаздывали. В свои восемь лет была Наташа девочкой стройной, ладной, все по-прежнему огромноглазой, по-прежнему все думающей, воображающей, соображающей. Особенно важные разговоры завязывались у нас вечерами, когда укладывалась Наташа спать и просила: «Ну еще немного, ну полминуточки, ну пять минуточек посиди со мной». И я соглашался и все удивлялся: когда же это Наташа успела вырасти?

Появление новых мыслей и новых чувств до пятнадцати, шестнадцати лет не мешает у девочек существованию старых. А у мальчиков они, бывает, так и существуют с жизненным опытом до самой старости и смерти. Именно это однажды остро почувствовал я в дачном поезде, когда седые, озабоченные, трезвые колхозницы показались мне единственными взрослыми в вагоне рядом с возбужденными, выпившими, позирующими, нет, играющими различные многозначительные и многомудрые ролишки мужьями. Впрочем, это другой вопрос. А Наташа в то памятное лето, соединявшее в себе две как бы противоположные стихии — тучи, нависшие, и угрожающие, и не дающие дышать, с бушующей уже бурей, но не освежающей и не разрешающей, — Наташа, повторяю, была единственной силой чистой и ясной. Она размышляла вечерами, а я любовался удивительным зрелищем растущего человеческого сознания. Вот она сообщает, удивляясь: «Папа, все, что я делаю, — это только один раз». — «Как так?» — «А больше этого никогда не будет. Вот провела я рукой. А если опять проведу — это будет второй раз. И мы с тобой никогда больше не будем сидеть. Потому что это будет завтра, а сегодня больше никогда не будет?» И она глядит на меня, широко раскрыв огромные свои глазищи, испуганная и очарованная, как страшной сказкой, своим открытием. В те же месяцы стала она молиться или говорить заклинания — не могу найти определения. Лишенная всякого религиозного воспитания, в то лето создавала она собственную религию. Я заметил, что шепчет она что-то, готовясь уже уснуть. Она долго не хотела признаться, объяснить, что именно. Наконец узнал я, что однажды, засыпая, мечтала она о чем-то, что могло сбыться или не сбыться на следующий день. Не помню, что именно. И сказала: «Хочу, чтобы это сбылось. Да. Да» — и так и вышло. С тех пор Наташа говорила шепотом неведомому существу, не названному, но бессознательно предполагаемому: «Хочу того-то и того-то». Следовал длинный перечень желаний и сильно разросшееся заклинание. Из него я запомнил только самый конец, который запишу, вероятно, завтра.

Кончала свои заклинания Наташа следующим образом: «Да. Да! (вдыхая воздух сквозь зубы) фф-да, ф-ф-ф-да! Вот уже в дороге, вот уже пришло, вот уже в дороге, вот уже пришло». Но все ее философические и мистические переживания, ее рост и восьмилетний возраст оставили в неприкосновенности любовь ее к большим куклам, игрой в которые она отводила душу, отвечала на все события, задевшие ее душу. Отчаянно и внезапно на старый лад ссорилась она и мирилась разом с Наташей Бабочкиной. Вот идем мы, взрослые, впереди, а две Наташи, держась за руки, мирно беседуют с дедом. Вдруг слух наш поражают визг, шлепки, рыдания. Что за ужасы! Подруги в несколько мгновений не только поссорились, но и подрались. Из-за чего? И моя Наташа объясняет, рыдая, что Наташа Бабочкина обвинила ее во лжи. «Я ей говорю: «Под салютом всех вождей», а она все равно не верит». Клятва эта, распространившаяся среди всех знакомых детей в то лето, считалась чем-то вроде торжественной присяги. Произносили ее, подняв руку для салюта. Нарушить ее считалось позором, вот почему оскорбилась Наташа и завязался бой. Но едва мы успеваем вмешаться, как мир восстанавливается сам собой. Очень нравились мне отношения, установившиеся у Наташи с дедушкой. Дом у нас был неласковый до суровости. А Наташа обнимала деда за шею, похлопывала ласково, даже покровительственно по щеке — никто из нас не решился бы в детстве на сотую долю подобной вольности. И папа очень был доволен. Он все мечтал о дочке и вот дождался внучки. И она так радовалась каждому его приходу, так доверчиво посвящала его во все свои дела и заботы, так ласкалась к нему, что папа привязался к ней глубоко и при первой тревоге появлялся лечить и утешать. И вот это памятное лето пришло к концу. Кончились наши поездки на автобусах, остановка которых была на Михайловской площади, на углу, там, где дом, примыкающий к театру. На углу Ракова. Ожидание, полное тревоги, и вечный страх, что автобус испортится в дороге, неведомо чем, видимо, тревогой всепроникающей вызванный страх. И автобус и в самом деле остановился однажды в Новой Деревне, и у следующего была свалка, от которой я уклонился.

Кончилось это последнее дошкольное лето Наташиной жизни. Много волнений пережито было с выбором школы, с записью Наташи в первый класс. Лучшая, образцовая школа помещалась где-то на Гагаринской, но для этого пришлось бы Наташе по пути туда переходить через улицу. Ближайшая школа помещалась на Моховой. По пути туда не было надобности переходить через дорогу,