Избранное - Чезар Петреску
Однако, наполнив желудок и согревшись полбутылкой вина, Ион Озун вновь ощутил прилив бодрости. Ему показалось, что некая высшая воля умышленно уготовала ему провести эти первые часы в одиночестве, в подобном кабаке, с подобными сотоварищами.
Он прочел название трактира на стекле витрины; изнутри надпись выглядела перевернутой шиворот-навыворот:
ЯАВОЛОТС ЯАВЕШЕД ЯНОК ОГОЛЕБ У«Дешевая столовая. У белого коня», — он повторил это название много раз, чтобы запечатлеть его в памяти для будущих мемуаров.
Затем он отыскал недорогую гостиницу. Так как у него не было багажа, портье потребовал уплатить за номер вперед.
II
БЕРЛОГА ХОЗЯИНА ПАНАЙОТИ
По утрам, прежде чем ринуться в беспощадную битву, юноша прислоняется грудью к оконной раме и смотрит вниз, на кишащую толпу, чтобы закалиться духом, набраться мужества. Там, в уличной суете, он каждый раз находит взглядом незнакомых братьев — каждый раз все новых и новых бесчисленных братьев. Они, как и он сам, голодны и лихорадочно возбуждены, словно вырвались со страниц романов Бальзака.
Столица позвала их, как и его, искусила по примеру Растиньяка, Рюбампре и Рафаэля Валантэна[7]. Он узнает их по торопливой походке. По тому равнодушию, с каким они, одинокие среди толпы, презрев переменчивость моды, носят, словно боевые трофеи, свою потертую одежду.
Его жалость к ним граничит с нежностью. Он видит их каждое утро. Одних сменяют другие, — но они все те же. Имя им легион. У них свой мир в окружающем мире. Они связаны между собой тайным масонским братством. Ищут и ненавидят друг друга. Ждут — и готовы к взаимному истреблению. Идут бок о бок, но горе тому, кто отстанет!
Отсюда, сверху, юноша каждое утро машет им рукой:
— Подождите! Я с вами! Подождите! Я прибыл!
Девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь… Тут Ион споткнулся в темноте о ступеньку, выразительно помянул себе под нос святых отцов православной румынской автокефальной церкви и, как всегда, сбился со счета.
Уже целых три недели с тех пор, как переехал он в желанную мансарду, о которой мечтал в поезде. Ион Озун намеревался, сначала из чистого любопытства, подсчитать, сколько же ступенек приходится ему преодолевать вверх и вниз по пять-шесть раз в день; однако точную цифру ему никак не удавалось установить. Вечно мешало какое-нибудь непредвиденное препятствие: то встречался жилец с верхнего этажа, и, уступая ему дорогу, Ион путался в счете; то он забывал о поставленной цели и спохватывался, лишь проскочив добрую половину лестницы. Ночью он оступался, бредя ощупью, как сейчас. Словом, ни разу не досчитал до конца.
Постепенно эта игра приобрела для него особый интерес. Невольно усвоив предрассудки суеверных стариков и старух, над которыми он, бывало, посмеивался в родном городке, теперь, в грандиозной, сияющей, цивилизованной столице, Ион загадал, что точный подсчет ступенек будет верным знаком удачи: кончатся грустные скитания, приводящие его в отчаянье, и все пойдет как нельзя лучше. Но только при подсчете надо обойтись без мошенничества: нельзя выходить из комнаты специально для этой операции, а если ошибешься на полпути, то нельзя спуститься и начать сначала. При таком жульничестве предсказания оракула недействительны.
В узком длинном коридоре умирающим светом мерцала лампочка. Несомненно, это была самая немощная из всех, когда-либо изготовленных лампочек, самая что ни на есть малосвечовая: хозяин дома господин Панайоти, еще больший скряга, чем Хаджи Тудосе[8], папаша Гранде и мольеровский Скупой, вместе взятые, по всей вероятности, обнаружил ее лишь после долгих и настойчивых поисков во всех магазинах электротоваров, если только не в лавочке антиквара. Но его усилия были вознаграждены с лихвой да еще принесли некоторые садистские результаты. Хозяин экономил по счетчику несколько лей ежемесячно, а жильцы бродили в полумраке с протянутыми руками, как слепые, спотыкаясь на порогах и украшая себя лиловыми синяками и шишками с грецкий орех. Тем самым превратности судьбы приобретали для всех осязаемый характер. Каждый ложился в постель, осторожно ощупывая свои контузии и утешаясь тем, что все же вышел живым и относительно невредимым из житейской битвы, полной гораздо более страшного риска и скрытых опасностей.
На этот раз Ион Озун ушиб себе только лодыжку. Дело в том, что этот мрачный коридор представлял собой пересеченную местность весьма прихотливого рельефа, усеянную коварными ловушками для идущего, которому приходилось подниматься по ступенькам, спускаться по уклону, перешагивать пороги и проваливаться в люки, поскольку из двенадцати комнат, тянувшихся по обе стороны прохода, на одном уровне приходилось только по две двери, расположенных друг против друга.
Итак, Ион ушибся, еще более невежливо помянул все тех же святых отцов православного календаря, потер занывшую косточку и осторожно двинулся вперед, словно взломщик при совершении налета.
Его комната находилась в самом конце коридора. Проходя мимо ряда дверей, он констатировал, что у Бикэ Томеску замок висел на обеих скобах; следовательно, он еще не возвращался домой. У соседки напротив, Сони Виишоряну, «выпускницы высшей школы драматического искусства», как говорилось на карточке, прикрепленной к дверям кнопками, из-под порога пробивалась полоса света. Слышалось шипение примуса. «Стирает чулки, — подумал Ион Озун, — или яичницу жарит».
Стены были столь тонкими и акустика столь совершенной, что все жильцы поневоле находились на режиме взаимоконтроля. Каждый знал, когда сосед уходит и когда возвращается, сколько раз в день он умывается, простужен ли он, кашляет или чихает, сколько времени ему требуется на чтение газеты, развертываемой с противным шуршаньем, и главное — когда тот раздевается и сбрасывает ботинки, которые поочередно шлепаются на голый дощатый пол: хлоп! — и после паузы вторично: хлоп! Звук разносится гулким эхом вплоть до последней комнаты.
Добравшись до своего убежища, Ион Озун отпер замок. На всех дверях красовались висячие замки,