Создание человека - Кеннет Уокер
«Но мы воображаем, что знаем очень многое».
Четыре дня спустя я получил записку от Мориса, в которой он сообщал мне, что в четверг вечером, в восемь часов, состоится встреча в доме под определённым номером на Уорик-Гарденс, и в четверг следующей недели я оказался на Уорик-Гарденс, разыскивая нужный номер на плохо освещённых входных дверях ряда домов с небольшими садиками. Наконец я нашёл номер, который искал, и в компании двух других людей вошёл в небольшую прихожую. В ней за крошечным столиком сидела дама, которая спросила моё имя. Затем она сверилась со списком на столе и, найдя там моё имя, улыбнулась и сказала, что всё «в порядке». У неё были высокие скулы русской, и по замечанию, которое она сделала затем двум другим людям, вошедшим в прихожую вслед за мной, я убедился, что у неё отличное чувство юмора. Было отрадно встретить столь приятного и искреннего человека на пороге того, что казалось мне довольно сомнительным интеллектуальным и эмоциональным приключением.
Комната на первом этаже, куда я теперь вошёл, была обставлена несколькими стульями, там находились классная доска и небольшой столик, на котором стояли и лежали следующие предметы: пустой стакан, графин с водой, латунная пепельница, тряпка и коробка с мелками. На стене над камином висела одна небольшая картина маслом с изображением фонтана, а на подоконнике стояла ваза с несколькими веточками явно искусственных цветов, сделанных из мелких ракушек. Люди теперь постепенно собирались в комнате, по двое и по трое, и рассаживались на весьма неудобных стульях, расставленных перед столом докладчика. Мои часы показывали, что время начала встречи уже прошло, но Успенский пока не появлялся. Среди ожидавших слушателей время от времени перешёптывались, но подавляющее большинство присутствующих хранило молчание. Они смотрели либо прямо перед собой, либо, довольно уныло, себе под ноги. Я воспользовался возможностью рассмотреть лица этих кенсингтонских «строителей ковчега» в надежде обнаружить некий общий для всех них фактор — фактор, который объяснил бы их присутствие в комнате. В целом они выглядели умными людьми, и это было всё, что я действительно мог сказать о них в тот момент. В аудитории наблюдался лёгкий перевес женщин над мужчинами, и большинство ожидавших были людьми среднего возраста. Лишь шестерых из них можно было счесть молодыми, и мне было любопытно, что привело этих людей помоложе на Уорик-Гарденс. Хотя я не мог быть в этом уверен, я подозревал, что причиной могло быть разочарование в жизни. По всей вероятности, они были разочарованы тем, что жизнь могла им предложить, а некоторые из них, возможно, были даже немного разочарованы и в самих себе. Прежде такие люди нашли бы утешение в местной церкви или часовне, но в этот скептический и научный век они больше не могли найти там то, что искали, — некую практическую философию для жизни. Духовенство лишь повторяло всё те же старые богословские доктрины и банальности и призывало молодёжь питать «веру» в догматы, которые рассудок этих молодых людей давно отверг. В противоположность этому Успенский, вероятно, давал этим скептически настроенным молодым людям то, что они искали, — практическую философию жизни. Или, возможно, всё, чего он на самом деле достигал, — это отвлекал их внимание от них самих и их тревог на что-то другое. По всей вероятности, он предлагал им некоторую идеалистическую форму философии, которую их умы, равно как и их сердца, были способны принять. Не то чтобы философия, которую излагал мне Морис, его замечания о том, что люди — всего лишь машины и не имеют собственной воли, звучали хоть сколько-нибудь утешительно. Впрочем, Морис был склонен преувеличивать, и вполне возможно, что он представлял учение Гурджиева куда более мрачным, чем оно было на самом деле.
Мои мысли о более молодых слушателях и об их духовных потребностях были внезапно прерваны: дверь очень тихо открылась, и в комнату бесшумно вошел чрезвычайно плотный человек, напоминавший русского медведя. Он сел на стул докладчика, вынул из кармана пиджака листок бумаги, положил его на стол и внимательно оглядел слушателей. Затем он взял листок со стола и стал вглядываться в него сквозь свои очень сильные очки, держа бумагу всего в нескольких дюймах от глаз. Завершив это предварительное действо, он откинулся на спинку стула, посмотрел на слушателей, улыбнулся и произнес одно-единственное слово: «Ну».
Я ожидал увидеть человека, внешне совершенно непохожего на того, кого я теперь видел перед собой. Успенский был гораздо больше похож на юриста, школьного учителя или ученого, нежели на поэта и мистика.
Он был основательным и явно твердо стоял на земле. Он ни в малейшей степени не походил на тот образ мистика, который я себе рисовал. Прошла минута или две, и затем, поскольку никто ничего не сказал, Успенский заговорил с нами. Я не стану пытаться воспроизвести его русскую манеру речи, но изложу на бумаге смысл его слов настолько ясно, насколько смогу.
Он начал свою беседу со слов о том, что человек приписывает себе множество качеств, которыми на самом деле не обладает. Человек даже верит, что обладает постоянным «Я» или «Я-Хозяином», который управляет его мыслями, чувствами и действиями и объединяет их. Это, разумеется, было иллюзией, которую могло развеять даже самое малое самонаблюдение. Успенский сказал, что если наблюдать за собой беспристрастно, то увидишь внутри себя не единое «Я», а множество «Я», многие из которых делали, чувствовали и говорили совершенно противоречивые вещи. Внутри человека не было ничего, что можно было бы назвать постоянным и суверенным «я». Здесь Успенский поднялся со стула, подошел к доске, нарисовал на ней на удивление правильный круг, изображающий человека, и разделил этот круг на множество мелких клеточек, проведя по нему горизонтальные и вертикальные линии. В каждой из этих маленьких клеточек круга он вписал букву