Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель

Русским крайне выгодно склонить нас к союзу с ними, по крайней мере исподволь.

Чувствуется, что после голосования по кандидатурам Даладье и Рейно Франция разобщена так же, как в эпоху Мюнхена. Существует множество фракций, и никто не знает, как защищать то, что он защищает.

Белукия растеряна, угрюма. Эта женщина ни на что не способна без любви, а я уже не способен на любовь. Мне очень жаль, и всякий раз, когда я думаю о ее разочаровании, у меня сжимается сердце. Продолжает ди она мне изменять? Или перестала? Или случай не представился?

Она страдает как от того, что мне изменяет, так и от того, что не изменяет, и от того, что чувствует потребность изменять.

Выдержит ли ее нежность столько ударов? Не ожесточится ли ее сердце?

Порой я думаю, что для того, чтобы позволить ей возродиться, мне следовало бы исчезнуть; но тогда я вижу ее такой одинокой, такой жалкой. В сущности, она очень одинока в жизни — у нее нет ни настоящих друзей, ни занятия, ни утешения, не считая меня. Существует противоречие между ее темпераментом и утонченностью, которое лишает ее удовольствия от любви без любви. Она, вызвавшая к жизни такие страсти, может ли она довольствоваться малым? Может ли снова пробуждать такие страсти? Мне бы этого хотелось.

Я был таким ревнивцем, а теперь не чувствую ничего, кроме бесконечной грусти, видя, как она перебивается крохами ласк, которые я ей бросаю. Но мало-помалу на меня навалилось ужасающее изнеможение.

Как я наказан за свое распутство и звериную ненасытность. Исключительно в отношении ее. Ибо не бУДь ее, большую часть времени я был бы спокоен, и Желание не отвлекало бы меня от моих мыслей.

О, если бы мое сердце было нежнее, теплее, искуснее, она не страдала бы от моей чувственной вялости. «° я слишком много думаю, для того чтобы чувствовать так, как надо… Мне плохо думается, если в это вРемя у меня нет хороших чувств.

Я страдаю от невозможности передать ей СВОЙ мысли, свои идеи, заинтересовать ее всем тем, что меня волнует до глубины души. Вот откуда молчание которое, должно быть, внушило ей мысль о моей холодности.

А ведь я ее так люблю, испытываю к ней такую постоянную нежность. Из-за нее я вынужден отказать себе в дружеских чувствах к другим женщинам.

Нет, мне ее не покинуть. Разве не ужасны любовные приключения той, которой перевалило за сорок? Не рвут ли они душу? Не нуждается ли она во мне, чтобы я мог ее утешить, приголубить?

А ведь она заставляет меня жить в страшном одиночестве, которого я вовсе не искал.

— Рейно — значит война? Пока еще сомнительно. Может быть, блеф? Да и где сражаться? Негде. Слишком поздно для похода на Россию. Слишком поздно мы будем на Балканах.

Возможно, морская и воздушная кампании разгорятся где-то между Скандинавией и Бельгией, тогда в этой зоне начнутся и наземные операции.

28 марта

Произведения изнашиваются. Вчера видел „Заложника“ Клоделя в Комеди Франсез. Под прирученным взглядом публики начинают выпирать грубые стороны, сближающие пьесу с „Госпожой бесстыдницей“. Но они необходимы для придания движения двум восхитительным диалогам: феодал в первом акте и христианин на исповеди — во втором.

Пьеса плохо построена, вся разваливается на куски. Действие, сосредоточиваясь поначалу на Жорже, вскоре начинает вращаться вокруг Синь, затем перемещается к Тюрелюр. С другой стороны, в глубине своей сильная мысль порой сгибается под тяжестью многословных рассуждений. В конце первого акта paзгорается дискуссия о демократическом принципе, смысл которой от меня ускользнул.

Но повсюду вспыхивают образы и мысли, которые с новой силой захватывают публику и держат ее в напряжении. Зал был просто заворожен этим текстом, несмотря на его замысловатость. Правда и то, что все это приобрело удивительно современное звучание: Наполеон = Гитлер.

Что бы сталось с Церковью, если бы у нее не было католических писателей? Они стали теперь ее Отцами. Кем стали бы Отцы, если не писателями? Я имею в виду не Мориака, а Клоделя, Бернаноса. И, кто знает, может, Селина?

31 марта

— Значимость тысячелетий: в Авесте, у Гераклита, в Сивиллиных книгах, у Ницше, Платона тысячелетие — это срок для полного расцвета цивилизации. 900–1900.

— Мир невелик. Господство евреев ограничено английской империей. Но если она их не удержит, им ничего не останется, кроме Соединенных Штатов, которые они тут же потеряют, ибо господство евреев в какой-нибудь стране — всего лишь следствие распространенной идеи об их мировом господстве.

А ведь англичане больше потеряют в Европе, чем выиграют от союза с евреями. Без евреев анжуйское королевство могло бы снова стать безупречным.

— Почти закончил составление сборника „Пересмотренные юношеские работы“, куда вошли „Вопро-шание“, „Дно ящика“, „Последовательность мыслей“, „Юный европеец“.

Будет ли он подвергнут цензуре стараниями г-на Кьольена Кэна? Я снова засел за свое эссе: „Понятие тела в Истории“. Первого в серии „Дух XX века“, вторым будет „Понятие главы“. Третьим — „Бог и боги“. Напишу ли я „Выкидыш“?

Муссолини объявляет мобилизацию всего призывного контингента во флот. У него под ружьем миллион человек. Он начинает весенний отвлекающий маневр, которого я ждал. Нам во что бы то ни стало нужно было напасть на него в сентябре. Достаточно ли у англичан войск на границе с Абиссинией. Муссолини остается в запасе в борьбе против Сталина, но если Гитлер действительно испугается резкой перемены Сталина, он позовет на помощь Муссолини, который начинает отвлекающий маневр на западном фронте, чтобы облегчить стремительное наступление Гитлера в в Бельгии, Голландии, Дании.

А как насчет того, что Сталин вступит в Швецию и Норвегию?

5 апреля

— Заглянул на минутку в Салон. Здесь вся „середина“, второй сорт. Сплошные изыски, слишком слабые даже и для изысков, ибо для того, чтобы изобразить все причуды изысканного опять же таки нужно сильное начало. Здесь отчетливо проявляется бессилие эпохи, когда она не прячется за экстравагантным или же не бросается, очертя голову, в разрушение (Пикассо).

Матисс, отказавшийся по большей части от экстравагантности, куда как хорошо определяет слабину времени. Ему едва достает сил на изысканность.

Руо прямо из кожи вон лезет на последнем издыхании. Дерен просто ловкач и довольно пылкий аранжировщик реминисценций. Во всем этом только одному вольготно — Пикассо, то ли еврею, то ли левантийцу» который извлекает максимальную выгоду из своей ловкости, своего ума, дара подражания, своего умения заимствовать старые приемы в атмосфере всеобщего хаоса. Сегонзак — худосочный ремесленник. Другой ремесленник — Люк-Альбер-Моро, он силен