Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон
Оливия вводит меня в избу. Старенькая мать бросает в мою сторону недобрый взгляд и спрашивает ее:
— Что за красавицу ты привела к нам?
Неловкое молчание. Оливия отводит мать в сторону и что-то говорит ей на ухо. Входит отец, высокий розовощекий старик лет семидесяти, с длинной пушистой белой бородой, как Дед Мороз на рождественских картинках. Он тоже, как и мать, очень расстроен, взволнован, что дочь привела в дом чужую, они все шушукаются, ссорятся, не знают, что со мной делать.
Оливия пытается успокоить мать. Отец ведет себя довольно сдержанно. Наконец, они сходятся на том, что на пару недель я все же могу здесь остаться. И на том спасибо. Я буду у них на положении гостьи. Они — местные балтийские немцы, адвентисты, по фамилии Вилюмсон. Позже я узнала, что они с Шейнками, Песлой, Сашей и Гретой состоят в одной секте.
Домик Вилюмсонов состоит из одной комнаты, объединенной с кухней. Посреди комнаты круглый деревянный столб, на котором покоится низкий потолок. В стене два небольших окна, на подоконниках горшочки с цветами. В углу кухни плита, а рядом дверь в недостроенную легкую пристройку. Там комната с фанерными стенами и одним большим окном. Они объясняют мне, что эта комната для лета, сейчас там, конечно, холодно, как на улице.
За окном темнеет. Вилюмсоны приступают к богослужению — традиционной адвентистской вечерней молитве. Затем у них ужин, после чего вся семья расходится ко сну.
Утром я тщательно изучила их дом и наметила себе уголки и щели, куда можно будет спрятаться на случай внезапного прихода посторонних.
Из окна холодной пристройки виден соседний дом. Он выглядит более богатым: с большим хлевом, скирдами сена, штабелями досок.
Меж собой Вилюмсоны говорят по-немецки, но со мной — только по-латышски: мало кто может случайно зайти или услышать с улицы — и это вызовет подозрения.
Важнее всего не быть застигнутым врасплох, успеть вовремя спрятаться.
Вилюмсоны предупреждают меня: случается, что внезапно появляется на велосипеде чиновник или полицейский из управы с каким-нибудь объявлением или приказом, заглядывают и соседи. Собачка у них, правда, есть, но, как правило, она сонно лежит в доме под столом и начинает лаять лишь тогда, когда незнакомец уже в доме.
Я выполняю обещание, данное Оливии, и шью ей пальто. Меня усаживают за машину, и я приступаю к работе, которую быстро закончила. Пальто сидит на ней очень ладно и скрывает ее худобу.
— О таком пальто она могла только мечтать, — восторгается сияющая старушка-мать, когда мы все сообща обсуждаем детали последней примерки. Матери тоже хочется, чтобы я ей сшила пальто, и старик просит сшить ему пальто.
Я рада, что им всем понравилась моя работа, и охотно обещаю выполнить все их заказы.
Я много работаю. Но не так-то просто уберечься от любопытных глаз.
Гость из города ведь не может слишком долго жить у небогатых людей. Закрыть дверь на крючок тоже нельзя — все привыкли, что дом Вилюмсонов, как правило, всегда открыт. К ним постоянно забегает поиграть соседский мальчик Люлик, ему лет пять. Когда он входит, я должна прятаться: он очень болтлив и имеет привычку рассказывать дома родителям и бабушке все, что он видел.
Я вскакиваю и прячусь от назойливого малыша, работа прерывается, я теряю много времени.
Старушка Вилюмсон все чаще жалуется, что им трудно живется. Я и сама понимаю, что лишний рот для них непомерное бремя. У них огород, одна корова и несколько кур. А ведь нужно еще сдавать немецким властям большие поставки.
В один из вечеров они снова обсуждают, как быть со мной. Уже давно прошли назначенные две недели, и мы ничего не можем придумать. Старушка хочет посоветоваться с младшим сыном Гейном, он живет в девяти километрах отсюда, в Кекаве. Может, сын поможет. Оливия на другой же день поехала к брату и все рассказала. Назад они вернулись вдвоем: брат Гейн хотел сам посмотреть на меня.
Моя история потрясла его, и он горячо стал просить стариков ни в коем случае меня не прогонять, обещая давать им мою долю питания.
— Это же Божья воля, чтоб она жила. Если мы ее не спасем, то вся наша семья совершит тяжкий грех, — говорит он.
Гейн (Генрих) работает в Кекаве мельником и живет вдвоем с женой Эдит, детей у них нет. Разумеется, они живут в полном достатке.
Таким образом, я остаюсь и дальше у Вилюмсонов.
Бегут дни, недели…
В марте отступает зима, тает снег, стоят теплые, погожие дни. Уже можно скрываться и в летней комнате. Я навожу там порядок, вытираю растекшиеся лужи от оттаявшего окна, чищу потолок, стены. Здесь я тихонько шью. Когда обо мне справляется кто-нибудь из соседей, им отвечают, что гостья уже давно уехала в Ригу.
Для Оливии весна — самое тяжкое время. Она словно красивое, но изъеденное червоточиной яблоко: у нее туберкулез. Она часто и подолгу кашляет, слышно даже, как при дыхании скрипит ее грудь. Она очень чиста и опрятна, хоть ее душит чахоточный кашель, нередко переходящий в кровохарканье. Целыми днями она глотает порошки и пилюли. Мне больно за нее, мы с ней очень подружились. Все ее домашние заботы я беру на себя. Я до блеска мою полы, вылизываю все уголки, держу в строгом порядке все вещи и безделушки. Большая уборка приходится всегда на пятницу, канун субботнего праздника. Старушка дружелюбно напоминает, чтобы я оставила время и для себя: постирать белье, умыться, причесаться, подготовиться к вечерней молитве. Воду я таскаю по ночам, колодец довольно далеко от дома, у самого леска. Зачерпываю полные ведра и бесшумно скольжу мимо соседней усадьбы.
У Вилюмсонов есть еще старший сын Курт, женатый на латышке Рути. Они живут в Риге, Курт работает санитаром в больнице. Однажды они приехали проведать родителей. Курту по секрету от жены раскрывают мою историю. Он очень расстроился, что родители скрывают еврейку, и осуждает их:
— Мы не герои, чтобы рисковать головой из-за кого-то, — упрекает он родителей, хоть, как и все в семье, воспитан в строгом адвентистском духе. Курт уезжает недовольный, мрачный и подавленный. Но пока все остается по-прежнему.
К концу марта совсем потеплело, пришла пора обработать поле. Для соседей — я снова приехала в гости из