Незримый фронт - В. И. Савостьянов
И вот уже четвертый день мучительного марша. Один из идущих впереди голландцев, болезненно-бледный, выходит из строя, садится на траву у канавы. Он не в состоянии идти, требует привала и для себя и для всех.
— Не хочешь идти? Хорошо, будет тебе привал, — заорал молодой солдат-эсэсовец, стреляя ему в лицо.
Показывался лесок или густой кустарник — люди бросались прочь от колонны. За ними гнались собаки, гремели вслед выстрелы, но ничто не могло остановить отчаявшихся. Побеги учащались.
Начала заметно сдавать охрана. Она уже перестала обращать внимание на то, что в рядах появились тележки и тачки, подобранные по дороге, и в них везли ослабевших.
Прошел слух, что в охране началось дезертирство. Побеги еще более участились. Удалось бежать и нашему агитатору — Александру Миленькому, да как бежать — в карете!
Случилось это так. Нас обгоняла воинская часть, состоявшая из предателей-власовцев. Один из них крикнул:
— Привет землякам!
Низкорослый шахтер из Донбасса Костя крикнул в ответ:
— Собаки тебе земляки… Подлое охвостье!
Власовцы бросились на заключенных. Началась свалка. Оторопевшие конвоиры подняли стрельбу. С окровавленными мордами в толпе метались собаки. Друзья Миленького схватили его, почти бездыханного, сунули в подвернувшуюся коляску и что было духу пустились прочь. Их укрыла в подвале простая немецкая женщина, где они и дождались прихода Советской Армии.
…На привале в лесу под Витштоком колонны советских и иностранных заключенных перемешались. Дорога была забита отступающими гитлеровскими войсками, и мы не знали, сколько времени пробудем в лесу.
На лицах многих иностранцев — отчаяние. Силы, видимо, окончательно покидали их. Немецкий центр обратился к советским подпольщикам с предложением поднять совместный бунт. Иван Гарбузов, Александр-летчик и другие настаивали, чтобы принять предложение.
Я согласился, но при одном непременном условии: если маршевые колонны будут задержаны в лесу на ночь. Подсчитали боевые силы. Набралось до пяти тысяч человек, готовых выступить. Людей разбили на группы, распределили кое-какое оружие, боеприпасы, топоры и ломы, найденные на дороге.
План был прост: напасть на первую цепь охраны, завладеть оружием и, прорвав вторую цепь, двигаться к линии фронта, на восток.
С нетерпением ждали мы наступления темноты. Но вдруг пронесся слух, что эсэсовцы решили впервые накормить арестантов. В лесу запылали костры, откуда-то появились ведра, началась раздача продуктов.
— Ничего — говорит мне Иван Гарбузов, — пусть люди поедят, немного окрепнут, а там и ударим!
Но вскоре наша разведка сообщила, что командованию эсэсовцев стало известно о боевых настроениях заключенных и оно намеривается вызвать на помощь танковые части. От выступления пришлось воздержаться…
В зверином логове паника
Прошли через Витшток. На дороге — столпотворение. Определенно чувствуется, что железные устои «великой Германии» заколебались. Приказы офицеров не действуют, полиция не справляется со своими обязанностями. Солдаты вермахта покидают части и в одиночку и группами разбредаются по стране, бросая машины, оружие, амуницию.
С дорог летят в канавы автомобили, фуры, домашний скарб. Убитых и раненых давят отступающие танки. Вот один из офицеров выстрелил в лоб своему шоферу: в машине кончилось горючее. Вот безжизненно повисли на бортах своих колымаг двое крестьян, застреленных за то, что мешали проехать другим.
Предместье Техова. Дорога забита, движение почти прекратилось. Измученные узники валятся в канавы, засыпают. Рядом со мной улегся Петр Белых, протягивает кусок разложившейся конины. Я пожевал, но проглотить не мог — стошнило.
— Тогда, возьмите вот это, — предложил Петр, протягивая пучок зелени, — на нашу тимофеевку похоже. А вот почки липы. Пожуешь — и вроде водички попил…
Нашу беседу прерывает гул самолетов. В воздухе эскадрилья. На дорогу падают бомбы. Горят лимузины, крестьянские телеги, военные машины. Немцы — военные и гражданские, спасаясь от гибели, бросаются в поле, в лес. Тех, кто не пожелал расстаться с награбленным добром, летники косят огнем из пулеметов.
Появились раненые и среди нас. К счастью, русские врачи запаслись медикаментами, подобранными на дороге, и под руководством Николая Варначева оказали пострадавшим помощь. Общую радость вызвала гибель нескольких наших палачей-эсэсовцев.
Спустя несколько часов нашу колонну вывели на дорогу, погнали дальше. Снова, пыль, жажда.
У обочины шоссе — дом крестьянина. Миша вымаливает у хозяина хоть какую-нибудь еду. Пожилая женщина бросает ему картофелину. Миша бежит к ней и падает, сраженный ударом конвоира. Зверские побои сыплются и сыплются на несчастного. Он истошно кричит, потом затихает. Сердце невольно сжимается: казалось, Миша погиб. К счастью, он все же уцелел.
Многих узников рвет от голода и жажды. Выстрелы гремят все чаще. Раньше трупы попадались шагов через 80—100, теперь — через 40–50. Среди них немало женщин — чьих-то дочерей, сестер, жен и матерей…
На привале за Теховом Петр Белых сообщил: на дорогах и в канавах осталось лежать около пяти тысяч.
На пятые сутки охрана поредела настолько, что в мундиры эсэсовцев пришлось переодеть немалую группу «зеленых». Опасаясь, видимо, расплаты, новоиспеченные охранники стали заигрывать с заключенными, предлагать им продукты, добытые в войсках отступавшего вермахта или у крестьян.
Если бы об этом узнал Железный Густав! Он был единственным представителем лагерной головки, разъезжавшим возле наших рядов. Кайндль и его ближайшие приспешники ехали на лимузинах где-то впереди и предпочитали не показываться на глаза заключенным, надеясь, видимо, что Железный Густав сумеет поддержать «порядок». И он усердствовал, вовсю.
На дороге Локштедт — Путтлиц не меньшая паника, чем на тех дорогах, по которым мы прошли. Но теперь наряду с «восточными беженцами» стали встречаться и берлинцы, спешившие на запад, главным образом те, кто имел основание опасаться прихода в Берлин советских войск. На двенадцатицилиндровых машинах удирали верхи гитлеровской военной касты, заправилы трестов, синдикатов, банков, министерств.
— Зашевелилось осиное гнездо… — шептал кто-то рядом. — У, сволочи!
Хорошо помню, как целых два часа пробирались по забитым улицам через Путтлиц. На окраине города на наших глазах эсэсовцы расстреляли двух солдат. Один из них почти ребенок. Туго, видно, приходилось Гитлеру, раз и детей приходилось гнать в армию. Через сотню шагов встретилась эсэсовка в сбитой набок пилотке, с плетью в руках. Пустой взгляд бандитки говорил об ее отчаянии.
Идти становилось все тяжелее, и наши агитаторы то и дело твердили: «Держись, ребята, держись, впереди свобода!»
Следующий день принес некоторое облегчение. Надзор стал менее жестким, охрана продолжала потихоньку разбегаться. Мы чаще отдыхали в пути, получили доступ к воде и буртам овощей. Никого уже не загоняли в «команды отстающих». Все