Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель

9 сентября

Иные начинают писать дневник, чтобы рассказать, что у них на сердце. Это требует необычайной близости с самим собой, иначе дело обречено на провал, кроме того необходимо владеть искусством изготовления ароматов, извлечения сущностей.

А я, к чему мне откровенничать? Кажется, я уже сказал самое главное в «Жиле» и «Белукии», в некоторых своих стихах.

И потом, время откровений миновало и для Европы, и для меня.

Мое тело так состарилось, что не может более питать мое сердце, по крайней мере в личных отношениях. Теперь оно выходит за грань человеческого, где ему открывается последний союз с миром. О боги, о Бог.

Я любил и люблю Белукию, но из-за нее я живу в какой-то нескончаемой пустыне. Ее никогда нет рядом, и вся ее жизнь отдаляется от меня.

Живя с той или другой женщиной, я в конце концов перестал мириться с тем, что она не воплощает для меня каждый день и каждый час того образа красоты, что я в ней искал. Если женщина была возвышенной, я был к ней более суров и не прощал, если она была недостаточно великолепна в своем величии или недостаточно очаровательна в своей простоте. К примеру,

Николь. Ее порывы прекрасны, но лишь когда они грому подобны. Никакого изящества.

У Белукии, у той по крайней мере есть чистота жанра. Роскошная женщина в расцвете сил.

Как мало у меня было женщин. А сколько заурядных. И как они любят все заурядное. Это вечное стремление упростить все многообразие чувств. Они цепляются за обыденное, потому что знают, что в конечном итоге это и есть их удел.

Моя мать или мой муж, или мой ребенок, или мои деньги. В былые времена — моя добродетель.

Минуло время, когда ты пел о своем желании женщине, когда ты воспевал ее, когда вы пели друг другу песни, время песен ушло, какая скука!

Или еще, когда они привяжутся к вашей работе словно крошечное зеркальце, порхающее вокруг ваших мыслей, образов, представлений.

— Как знать, может, тебе посчастливится найти себе спутницу на дороге мистических странствий. Но и здесь они подражают мужчине.

Ни одна женщина даже мельком не явила мне свою самобытность, не проявила инициативы даже в делах сердечных.

— Вероятно, великие мечтатели суть великие актеры, которые суфлируют и играют все роли одновременно — и женские и мужские.

— Я пишу все это, оттого что ничего не происходит. Оттого что мы так и не напали и даже не приняли никакого решения по Италии, оттого что не бросились на помощь Польше, пусть даже и рискуя потерять нашу немногочисленную авиацию, оттого что «демократии» снова упускают свой час, вероятно последний, оттого что Европа созрела и готова подчиниться любому господству.

У народов, пришедших в упадок, господствует воинское начало (Китай, Южная Америка), потому что малейшее проявление силы торжествует над всеми слабостями. Так же и гитлеровская когорта в Европе XX века.

Англичане бомбят Гитлера бумажными шариками, это подстать зонтику Чемберлена.

— Я любил шлюх, потому что они не болтали лишнего, а их тела, увиденные лишь раз, давали мне богатую пищу для размышлений. Очертания груди, показавшейся на мгновенье из-за кромки белья, будоражили мою фантазию.

Но если задержаться взглядом чуть подольше, намек на красоту ускользает и уступает место другой аллюзии.

— Алжирка, та тоже была молчалива, да и Белукия не страдала болтливостью. Нравилась мне и цельная натура Марсель Дюллен (Алиса).

— Каждую зиму земля умирает. Человек первобытный знает, что он зависит от полноты жизни и что полнота жизни зависит от него.

Он прибегает к магии, чтобы возродилась весна. Этому служат обряды, праздники, жрецы, короли.

Иное дело — охотник: человек зависит от животного, которое зависит от него. Его магия заключается в том, чтобы поддерживать эту двойную связь с животным. Здесь тоже смерть чередуется с возрождением. Человек умирает от голода и возрождается, когда у него есть пища, и для него животное является божеством, поскольку плоть его дает человеку жизнь. Животное то умирает, то возрождается как жертва, добытая божественным путем и данная человеку обрядами.

В-третьих, мы чтим память предков и сохраняем им жизнь, а они в обмен на это обеспечивают нам сохранение власти, которую имели при жизни, и еще большую власть, которую они имеют будучи мертвыми.

Жертвоприношение объединяет в себе и первое, и второе, и третье: возрождение природы, возрождение животного, возрождение духа предков.

Жертвоприношение обеспечивает возрождение Животного (тотем-жертва-божество), но также человека и природы, и души человека в духе его предков.

Позже все это обожествилось и стало рассматриваться как абсолютная реальность. Есть бог в природе, бог в животном, бог в духе предка. Получается много богов, вышедших из одной божественной материи. Позже человек легко откроет для себя единого Бога, потому что помнит то время, когда все боги происходили от одной материи — магической, духовной, божественной.

Основная идея остается прежней. Бог умирает и возрождается по волшебству человека, и наоборот — обеспечивает человеку постоянное воскрешение и бессмертие души.

Самые древние религии имеют в основе эту идею хтонического бога (дух предков в аду и природа, погрузившаяся в зиму), который умирает и возрождается. Сперва от общения с этим богом (через обряды, выраженные в мифах) не ждут ничего, кроме возможности выжить посредством пищи, питья, любви, победы в этой своей жизни и в той, другой — загробной.

Позже ожидание переносится на ту другую, загробную жизнь. Так рождается чистое понятие бессмертной души, жизни вечной.

С тех пор, задолго до появления христианства, определены все основы религии.

Творение — отделение добра от зла — искупление.

Бог, который создает, и Бог, который спасает.

Общность с богом, который спасает и делится с нами своим бессмертием и своей славой. Аминь.

11 сентября

Ужинаю с Бурде[54] и его женой. Он говорит о моем письме Жироду по поводу цензуры моей книги[55]. Мы находимся в необычном положении, которое ощущаю, по всей видимости, только я один. Почему-то вдруг книга одного писателя зависит от политической оценки другого писателя-чиновника (ср.: Когда Мальро был служащим у Галлимара[56] и занимался публикацией моих книг!). Бурде, сам будучи высокопоставленным чиновником, считает это само собой разумеющимся.

А я — нет, я никогда не буду приверженцем какого бы то ни было режима, несмотря на мои