Где мы, там ад - Фрэнсис Кель

поймать на списывании. Я поднял голову, огляделся и вдруг словно увидел свой класс впервые. Вид мне этот совсем не понравился. Я смотрел с отвращением на нервных, на грани обморока, людей вокруг, на свой почти заполненный экзаменационный лист и с омерзением понимал, что не хочу здесь находиться. Ни минуты больше. Я скомкал лист, поднялся и молча вышел, оставив всех в полном недоумении.

Я не возвращался на учёбу месяц. Дядя Ричард – старший брат отца и мой опекун, мечтающий скорее умыть руки, – для начала покрыл меня такими нелестными эпитетами, что уши могли свернуться в трубочку, а после отправил к психологу. Мне поставили нервный срыв, с чем я был в корне несогласен.

Сейчас, к девятнадцати годам, меня беспокоили более приземлённые вещи, например слабое отопление в комнате, внезапное утреннее отключение горячей воды из-за прорванной канализации, навязчивое желание Мефиса подружиться – пришлось его разблокировать после того, как он подошёл в кафетерии во время ланча. А ещё беспокоило то, что таблетки, полученные по рецепту, закончились, так что мне не стоило откладывать визит к доктору Симмонсу.

– Жан-Поль Сартр – это не просто человек, это целый век, – тем временем вещал профессор Кэмпбелл, сидя за большим столом. Он откинулся на спинку стула, а ладони, сцепив в замок, удобно уместил на внушительном животе. – Сартр оказал огромное влияние на современников, как и на последующее поколение философов и писателей. Многие думают, что Сартр в первую очередь философ, а вот сам он считал себя именно писателем. И хоть сегодня будем говорить о его произведениях, мы не можем не затронуть Сартра-философа. Без этого никак, они неотделимы…

Я методично обводил чёрной гелевой ручкой на ладони слово «Выспаться».

– Сартр писал: «Абсурдно то, что мы родились, абсурдно то, что мы умрём». Философ говорил, что человек «одинок и покинут», – монотонным голосом продолжал профессор. – Экзистенциалисты в целом считали, что бояться смерти глупо.

Ладонь медленно, но верно окрашивалась в чёрный цвет. Мои пальцы и ногти испачкались, даже запястье было покрыто неровными тёмными мазками. С тех пор как родители погибли – о чём я всегда честно рассказывал, прикрываясь шутками, наблюдая, как собеседники менялись в лице, – я обрёл спокойствие. Сартр был прав. «Ад – это другие». В детстве я полностью зависел от мнения взрослых. Но теперь, когда родителей не было, а дядя не интересовался моей жизнью, – ничем, кроме получения образования, ведь это означало бы, что скоро я начну обеспечивать себя сам и освобожу его от бремени, – я мог вдохнуть полной грудью.

В этой жизни никому до меня не было дела.

– На прошлых лекциях мы обсуждали Ницше и его знаменитое утверждение «Бог умер». Как вы все помните, это было торжество нигилизма. Но вот Ницше к феномену нигилизма был настроен весьма противоречиво.

Мне нужно было всего-то выспаться. Голос профессора приятно убаюкивал.

– Что же по поводу Жан-Поля Сартра, то он был призван во французскую армию и затем взят в плен. В тысяча девятьсот сорок четвёртом году выходит его очерк под названием «Республика молчания» и вызывает много шума. Как вы воспринимаете его заявление: «Мы никогда не были так свободны, как во время немецкой оккупации»? Что он хотел этим сказать?

Я поднял руку с грязной от чернил ладонью. Профессор Кэмпбелл кивнул мне, и я, подражая ему, ответил таким же ровным голосом:

– «Свободу необходимо завоевать и присвоить…»

– Марло?

– «…завладеть ею в трагической ситуации, куда брошен человек, где он предоставлен сам себе, где он волен выбирать…»

– Марло? – Кто-то положил ладонь мне на плечо. – Ты в порядке?

Чертыхнувшись, я сбросил чужую руку и растерянно уставился на незнакомца. Черты его лица расплывались, словно я смотрел через запотевшее стекло. Кто передо мной? Пару раз я моргнул, затем, зажмурившись, потёр глаза и только теперь узнал Мефиса. Он был в длинном пальто и шарфе и всё с той же идеальной укладкой.

– Что ты тут делаешь в таком виде?

Я огляделся и понял, что нахожусь не в аудитории, а у Кентерберийского озера. В руках – маленький гладкий камень; по всей видимости, я собирался кинуть его в воду. Ни рюкзака, ни плаща, ни, на худой конец, моего латте – я стоял в одной чёрной водолазке и джинсах. Хорошо хоть, ботинки не снял… Выбросив камень, я взглянул на ладонь и понял, что, скорее всего, пытался смыть чернила, – но когда и где? Теперь на руке остались смазанные разводы, которые не взяли ни вода, ни мыло. В центре ладони чётко виднелось лишь одно слово: «Выспаться».

– Выглядишь потерянным, – проговорил Мефис, снимая пальто. – Вот, возьми, ты продрог.

– Не надо. – Я сделал шаг назад и чуть не упал, зацепившись ногой за корягу.

Реакция Мефиса была стремительной. Он подхватил меня за локоть, помогая устоять. Убедившись, что я крепко держусь на своих двоих, он с показательным недовольством отодвинулся и прокомментировал:

– У тебя губы посинели.

– Я… – снова зажмурившись, я помотал головой, – не помню, как здесь оказался.

– Не помнишь? А что последнее помнишь?

– Как сидел на лекции у профессора Кэмпбелла и он говорил про Сартра.

– Это ты на лекции так исписал ладонь? – Он указал на руку, будто уличив меня в чём-то постыдном.

Я сжал кулак и ничего не ответил.

– Во сколько началась лекция? – Мефис продолжал донимать вопросами.

– В десять утра. – Вспоминать было сложно, в голове словно клубилась дымка.

Он потянул за цепочку, вытащил из кармана круглые серебряные часы и, посмотрев на них, хмуро произнёс:

– Сейчас два часа дня. Ты был в отключке примерно… несколько часов?

– Не знаю. В последнее время такое случается всё чаще. Может, я просто заснул и…

– Ты лунатик?

– Не замечал такого за собой.

– Но ты как-то отключился и оказался здесь.

Я начинал раздражаться. Хотелось, чтобы он ушёл или хоть на время замолчал.

– И всё же надень пальто. Я настаиваю. – Мефис протянул его мне в довольно примирительном жесте. Теперь он стоял в одной белоснежной сорочке, накрахмаленная белизна которой почти слепила. – Хватит упираться. Ты еле говоришь.

– Всё нормально. Я… как раз собирался к себе.

– Ну да, конечно. Скорее так и стоял бы у пруда, пока