Аноним - Арно Штробель

Просматриваю первые листы. Одна мать сообщает, что кошка знакомых действительно утонула в их бассейне, но её дочь даже не подходила к животному, потому что страдает аллергией на кошачью шерсть. И всё равно требует охрану.

Её требуют почти все. Некоторые объявляют, что уедут из Гамбурга на несколько дней.

— Ты видела, что творится в СМИ?

Я качаю головой.

— Этого я сейчас не вынесу.

— Разумно. На твоём месте…

За её спиной открывается дверь. Входит Даниэль, не поздоровавшись. Он выглядит измотанным, вешает пиджак на спинку и дарит Пиа короткую обязательную улыбку.

Она отворачивается.

— Мне пора. До встречи.

Дверь за ней захлопывается чуть громче необходимого.

Даниэль запускает компьютер. Тишину нарушает только гул оживающего диска.

— Хочешь кофе? — Голос у меня хриплый.

— Нет, спасибо.

— Твоей матери лучше?

Он не отвечает, только быстро смотрит и снова поворачивается к экрану.

— Послушай, я понимаю, что поступила неправильно. — Подобные объяснения никогда не давались мне легко, но этого не избежать. — Я искренне прошу прощения. Да, на меня давило дело, однако это не оправдание. Я жалею о сказанном, а о тоне — вдвойне. Меня совершенно не касается, с кем, когда и почему ты разговариваешь.

Он снова смотрит, на этот раз дольше.

— Это ты поняла правильно.

Раздаётся тихий, но узнаваемый сигнал. В моём ящике Morituri новое сообщение. Подождёт ещё несколько минут.

— Дело действительно действует на меня сильнее, чем должно, — продолжаю я. — Но я справлюсь. Отныне буду вести себя профессионально, можешь на это рассчитывать.

Фразы выходят удивительно легко, а вина из-за самономинации лишь слегка шевелится.

В глазах Даниэля мелькает веселье — вероятно, он не ожидал услышать от меня слово «профессионально». Но отвечает серьёзно.

— Теперь мы работаем вместе, Нина. Моё личное дело — моё, как ты справедливо сказала; разумеется, то же относится к твоему. Но некоторые вещи нам при случае следует обсудить, если не хотим постоянно сталкиваться лбами.

Я догадываюсь, что он имеет в виду, и всё же киваю.

— Да. При случае.

Звонок его телефона преждевременно заканчивает разговор: прокурор. Я открываю новое письмо.

Оно от Траяна. Приходится сдерживаться, чтобы не выдать удовлетворение. У нас контакт.

«Привет, Лейла. Ты прислала довольно интересное предложение. Внести сотрудницу полиции в список, конечно, очень заманчиво».

Я ненадолго задумываюсь.

«Заманчиво, но, наверное, слишком рискованно?»

Он ждал ответа: новый текст появляется сразу.

«Посмотрим. Ты знаешь, в каком подразделении работает эта Нина Саломон?»

Могу ли я это знать, исходя из придуманной истории?

«Нет, извини. Но она точно полицейская — совала нам под нос удостоверение. И смотрела так, будто мы должны были упасть перед ней на колени».

Следующего сообщения приходится ждать почти пять минут.

«Она говорила, живёт одна или с кем-то?»

Лучше держаться правды.

«Сказала, что недавно переехала в Гамбург и живёт одна. Вроде есть какой-то мужчина, который за ней бегает, но ей до него нет дела. Так что мешать тебе он не должен».

Не уверена, что сформулировала разумно. Я не хочу направлять внимание Траяна на Тома, но и не должна создавать впечатление слишком трудной цели. Его вопросы явно имеют смысл: он заранее проверяет, годится ли Нина Саломон в добычу.

«Знаешь, как зовут этого мужчину?» — немедленно спрашивает он.

«Нет, извини, понятия не имею. Мне было всё равно».

Траян присылает три смайлика. Невероятно — будто мы обсуждаем погоду.

«Ты действительно хочешь, чтобы она умерла?»

Мне не по себе от необходимости ответить «да».

«Она заслужила. Злобная высокомерная дрянь».

Снова три смайлика и строка:

«Посмотрим, что удастся сделать».

Я закрываю окно. Прежнее торжество осталось, но ослабло. До следующего списка всего два дня.

Одиннадцатилетняя по-прежнему лидирует, однако отрыв сократился. Я листаю сообщения и замечаю совершенно новый тон. Бесчисленные публикации повторяют одно: не дайте ребёнку погибнуть. Участвуйте, даже если обычно никогда не голосовали; сейчас выберите кого угодно другого. Того, кто способен защищаться. Попытайтесь спасти девочку.

Число голосов, сначала гораздо меньшее, чем в предыдущем туре, вновь стремительно растёт.

Уверена, Траян в восторге.

Я взвинчен, приближаясь к кабинету Арендт. Почему меня вызвал туда звонком Майерхофер, а не начальница?

Перед дверью стоят двое мужчин в тёмных костюмах — за сто метров видно, что телохранители. Оба около тридцати, на полголовы выше меня и явно хорошо натренированы. Когда подхожу, они сдвигаются и перекрывают проход.

— Бухгольц? — спрашивает левый тоном человека, которому оскорбительно само обращение ко мне.

Я останавливаюсь в метре и жду две-три секунды, пока не убеждаюсь, что способен говорить не повышая голоса.

— Нет, для вас я главный комиссар уголовной полиции Даниэль Бухгольц. И сейчас вижу двух посторонних, которые в моём управлении перекрывают дверь к начальнице. Поэтому вопрос такой: кто вы? Советую ответить немедленно, прежде чем я вызову коллег и задержу вас до установления личности. Итак?

Они быстро переглядываются. Рот второго кривится в улыбке.

— Мы коллеги. Охраняем господина министра. Входите, вас ждут.

Охрана господина министра? В кабинете, помимо Арендт и Майерхофера, находятся сенатор внутренних дел Гамбурга доктор Клинге и мужчина лет шестидесяти, которого я лишь со второго взгляда узнаю как федерального министра внутренних дел. Костюм точно сшит на заказ и подчёркивает властность владельца.

Что дело поднялось на самый высокий уровень, было ясно. Но я не ожидал, что федеральный министр лично приедет в управление.

— Наконец-то. — Арендт встаёт. — Думаю, гостей представлять не нужно.

— Уже нет, особенно после того, как двое господ у двери повели себя как вышибалы ночного клуба.

Майерхофер и Арендт неловко молчат, а министр улыбается и кивает.

— Да, они хорошо меня охраняют.

— Господин Бухгольц. — Доктор Клинге кладёт руки на бёдра. — Предлагаю кратко изложить ход расследования.

Хотя я уверен, что Арендт уже рассказала всё, подвожу итог и заканчиваю текущими результатами голосования.

— И по-прежнему никаких указаний на того, кто стоит за этой отвратительной историей? — уточняет федеральный министр.

— Нет.

— Значит, за последние дни ничего не изменилось, — брюзжит Майерхофер и качает головой, словно услышанное невозможно понять.

Я глубоко дышу и сосредоточиваюсь. С каждой минутой всё труднее сохранять деловой тон и не бросить им ответы, которые вертятся на языке. Например, что они могут предложить, где искать.

— Мы надеемся, что специалисты по информационным технологиям всё-таки смогут отключить страницу и выйти на оператора. Или мы