Другая Эмили - Дин Кунц

Здесь её будут держать в ожидании — возможно, во тьме, — заставляя размышлять о своей судьбе и бояться его возвращения, когда он будет готов к очередному сеансу в игровой.

В комнате для встреч в Фолсоме, глядя Джессапу в глаза, Дэвид чувствовал, будто убийца способен протянуть по какому-то психическому проводу часть своей сущности и заразить ею разум посетителя. Невозможно. Но гораздо легче было поверить в другое: за долгие годы, проведённые здесь, Джессап день за днём пропитывал это место своей жестокостью и порочностью — пока старый дом не стал беременным злом: либо в него самого вселилось демоническое сознание, либо он превратился в магнит, притягивающий к себе других — тех, в ком тоже есть способность стать ещё одним Ронни Ли Джессапом.

Стюарт Улрик услышал зов, песнь сирены этого дома — и ответил на неё.

Казалось, правда о судьбе Эмили уже почти у Дэвида в руках. Уже нет. Он может умереть здесь — там, где она не умерла.

Улрик не мог знать о присутствии Дэвида, но если бы он открыл дверь в комнату мумификации, то обнаружил бы стремянку и чудесным образом открывшийся вход в нижнюю крипту. Тогда он начал бы охоту.

Возможно, Улрик вернулся этим вечером, чтобы продолжить обставлять подвал для своих будущих преступлений. Он мог предпочесть делать это в темноте, а не таскать вещи в печально известный дом днём, на глазах у людей. В таком случае он мог идти тем же путём, что и Дэвид, — к обставленной игровой или к этой камере, чтобы добавить последние штрихи.

Опасаясь, что Улрик появится в любую минуту, Дэвид двинулся вперёд по проходу — к повороту, который вывел бы его из поля зрения того, кто подходит сзади. Он не бежал. Он остро понимал, как важна тишина. На каждом повороте и развилке он останавливался, осторожно высовывал голову из-за угла и осматривал путь впереди.

За последнюю неделю события разворачивались, как лепестки странного, замысловатого оригами — глубоко структурированная, гармошкой сложенная череда загадок, сменявших друг друга в сновидческой последовательности. Теперь его многократно повторявшийся кошмар и явь пересеклись, и надвигалась ещё более густая тьма. Лабиринт ветвился вокруг него так, словно был живым организмом, способным с пугающей скоростью наращивать новые ходы, сводя на нет любые попытки составить карту. Его бросало то в уверенность, что он движется к приёмной, то в страх: он уже заблудился и теперь ходит кругами. Потолок, казалось, нависал всё ниже, стены сдвигались всё ближе, и, проходя мимо одного из небьющихся зеркал, он видел отчаявшегося человека — с совиными глазами и перекошенным лицом.

Внезапная, размеренная серия звуков заставила его замереть: Бух… бух… бух…

Как ритмичные удары молота. Бух… Как шаги великана по деревянному полу, хотя здесь, внизу, не было ни деревянных полов, ни высоты для великанов. Бух… Как размеренное биение сердца какого-то левиафана. Гул отдавался в лабиринте, как торжественный набат. Дэвид не мог понять, откуда он идёт. Казалось, звук приходит сразу отовсюду, бухая по коридорам, — угрожающий пульс.

Бух… бух… бух…

После, наверное, дюжины повторов шум стих, и Дэвид снова пошёл, но с ещё большей осторожностью. Клаустрофобия накинула на него свой плащ, и из тех глубин сознания, где обычно держится на привязи, поднялось первобытное чувство неизвестного. Он ощущал себя так, будто пробирается по восковым ходам улья, где за следующим поворотом — или через один — откроется отвратительная орда. Он бы, пожалуй, и не удивился, если бы, перейдя из одного прохода в другой, наткнулся на четырнадцать ходячих мертвецов, волочащих разматывающиеся саваны, — ищущих, на ком бы сорвать месть, а он, единственный мужчина здесь, в их глазах становился бы законной целью уже одним тем, что он мужчина.

К его облегчению, он добрался до конца лабиринта и вышел через задний вход в приёмную, где никого не было. Посреди помещения стояла ручная тележка; крепёжные ремни свисали. Стюарт Улрик, должно быть, воспользовался ею, чтобы спустить в подвал что-то тяжёлое. Глухие удары, которые Дэвид слышал, — это, вероятно, шины из цельной резины, несущие вес груза и с грохотом перескакивающие со ступени на ступень. Если Улрик откатил груз в одну из комнат и оставил там, значит, он уже вернулся сюда с тележкой.

Где же он тогда?

Поднялся наверх?

Лучше ли подняться туда самому — попытаться ускользнуть от него, выйти из дома? Предупредить полицию, что, похоже, он собирается продолжить дело Ронни Джессапа, брошенное семь лет назад?

Или ждать здесь, пока он вернётся, — и застать его врасплох?

Полиция казалась более разумным выбором.

Подойдя к решётчатой калитке из нержавейки, Дэвид понял, что она закрыта. Когда он спускался, она стояла открытой. Теперь — не только закрыта, но и заперта. Кодового навесного замка уже не было; Улрик поставил врезной ригельный замок.

Дэвид смотрел сквозь решётку вверх, на крутую лестницу. Дверь наверху тоже была закрыта.

Клаустрофобия теперь не просто накинула на него свой плащ, а заключила его. Ему стало труднее дышать, труднее думать. Подкрался новый страх — заживо сгореть. Если вспыхнет пожар, выбраться будет невозможно, и потушить огонь будет нечем.

Он вспомнил, как советовал Улрику уничтожить дом.

Это мерзкое, злобное место. Тебе нужно пролить туда бензин и всё поджечь.

Теперь, оглядываясь назад, казалось, будто он предвидел собственную смерть.

Смартфон остался в машине, примерно в полутора милях отсюда. Да и в этой дыре, вдали от города, сотовой связи, скорее всего, всё равно не было бы.

А если Улрик не вернётся неделю? Ладно, в камерах есть раковины. Вода у него будет. От жажды он не умрёт.

Но если Улрик не вернётся месяц, два месяца? Сколько времени нужно человеку, чтобы умереть с голоду?

По дороге сюда Дэвид задавался вопросом о собственной вменяемости. Этот поворот событий словно подтверждал: как незадачливый персонаж в прозе Эдгара Аллана По, он сорвался с якоря здравого смысла и дрейфует в чужих широтах.

И тут он понял, что Улрик оставил свет включённым. Может быть, наследник Ронни Джессапа скоро вернётся. Может быть, он просто забыл выключить свет. Или, может быть…