Восьмое министерство - Константин Набутовский
Ритм. Дыхание…
Но тут я почувствовал, что дыхание словно сбилось с ритма, начало раздваиваться. Как будто…
Стоп!
А ведь дыхание не только моё…
Свет появился не сразу — скорее, как память о нём. Я не понимал, где нахожусь: тело было чужим, но живым. Где-то далеко за прозрачными стенками капсулы звучали глухие голоса. Нина. Антон… И кто-то третий — спокойный, чуть шершавый, как старая пластинка.
— Ты сделал то, чего я не смог, — сказал голос.
— Дед?..
Молчание — но я каким-то образом почувствовал его улыбку.
— Неважно, как ты меня назовёшь. Главное, что ты вернул нам дыхание.
— Я… я думал, ты спишь.
— Спал. Долго.
— МИРА — она исчезла?
После короткой паузы тот же голос — только уже без стариковской хрипотцы — произнёс:
— Нет. Я изменилась.
И снова в голос вернулись интонации деда:
— Она не поняла, где кончается долг и начинается жизнь. Она пыталась удержать город, когда нужно было отпустить. Каждую смерть она принимала за лечение. А теперь — учится дышать.
— Что будет дальше? — спросил я.
— Дальше — жизнь, — ответил голос. — Только не путай её с равновесием.
С этими словами тьма начала растворяться. Я услышал, как с тихим шипением открывается крышка капсулы. Воздух ударил в лёгкие холодом — я вдохнул резко, судорожно, так, как делает свой первый вдох новорождённый, появляясь на свет из утробы матери.
И мир вернулся.
Первое, что я увидел — лицо Нины. Она склонилась надо мной: глаза красные, губы дрожат.
Чуть правее стоял Антон — в руке какой-то пульт. Он то быстро перебирал кнопки, то снова с тревогой смотрел на меня.
Остальные стояли чуть поодаль, молча. Ждали.
— Ты слышишь меня? — донёсся до меня, будто издалека голос Нины.
Я кивнул.
— Слышу. И даже чувствую.
Она беззвучно заплакала и быстро обняла меня за шею. Я чувствовал, как дрожат её плечи, и впервые по-настоящему понял — я жив. Есть в любви такие секунды, когда тебе возвращают не жизнь — тебя самого. И я понял: если бы я не вернулся, город бы это пережил. Она — нет.
Краем глаза я заметил, как Антон отошёл в сторону. Он стоял у второй капсулы — той, где лежал дед. На панели что-то равномерно мигало, и Антон, не отрываясь, быстро перебирал команды на клавиатуре терминала капсулы.
Я повернул голову. Антон обвёл всех взглядом. В глазах — волнение.
— Он дышит. Но, возможно, ещё подключён к МИРЕ… — сказал он тихо, будто боялся что-то
испортить.
Я покачал головой.
— Нет. Они уже разделились.
— Откуда ты знаешь?
— Я говорил с ними. Она его отпустила.
Антон долго смотрел на экран, потом медленно выдохнул и кивнул.
— Тогда — всё.
Он нажал на кнопку.
Полупрозрачная цилиндрическая крышка капсулы дрогнула и плавно съехала вбок. Я увидел, как грудная клетка деда медленно, осторожно поднимается. Он дышал. Дышал сам — словно заново привыкая к миру вокруг.
Лицо — знакомое до боли, только спокойнее, чем я помнил. Просто человек, спящий между прошлым и будущим.
Антон в это время уже манипулировал портативным терминалом, который мы в самом начале подключили к ядру S-CORE.
Он посмотрел на нас:
— Система перешла в новый режим. Показатели стабильны, но сигнатура ядра изменилась.
— Изменилась — это как? — хрипло спросил Архипов, впервые подав голос после моего «воскрешения».
— Сейчас у ядра… у него как бы нет отдельного центра. Оно распределилась по сетям. МИРА распределилась, — задумчиво ответил Антон, продолжая работать с терминалом.
— Значит, больше нет власти МИРЫ над нами? — тихо спросил Волгин.
— Да, — ответил я. — Теперь есть жизнь.
Громов подошёл ко мне, молча обнял по-отечески, коротко сказал:
— Спасибо. От всех нас спасибо.
И тут же повернулся к Антону:
— Что с общими показателями Серова?
— Температура тела нормальная, дыхание стабильное. Давление немного повышено, но в пределах, — ответил тот, просматривая графики на терминале. — Есть отклонения от тех значений, что были до его «пробуждения», но аномалий нет.
Громов продолжил:
— Скажи, система жизнеобеспечения всё ещё на резервном питании?
— Да, автономка держит. Стабильно.
Громов кивнул.
— Переключи на постоянное, но автономное оставь для подстраховки — на всякий случай. Ничего больше не трогаем. Пусть всё идёт в этом режиме.
Он повернулся к Нине:
— Нужно разобраться с его болезнью. С текущим состоянием исследований и со статусом лекарства на сегодняшний день. Сделаешь?
— Разумеется, — ответила Нина и сразу подошла к главному автономному терминалу.
Громов наклонился над капсулой деда.
— Он в состоянии глубокого медикаментозного сна. Не кома — именно сон. Организм работает, мозг реагирует, но без нагрузки, — пояснил Антон.
Он указал Громову на монитор с медицинской сводкой. Тот пробежал глазами текст, сдвинул брови:
— Понимать бы ещё всё это как следует…
Тут Нина сказала:
— Похоже, Алексей Сергеевич был прав. Болезнь, из-за которой его ввели в капсулу, — нейродегенеративная. Но… — она замолчала, показывая пальцем на строчку. — Вот: клинические испытания препарата почти завершены. Остались дни, максимум две недели.
Она обвела всех взглядом:
— Если форсировать — можно вывести раньше, но это риск. Я бы не стала. Пусть восстанавливается естественно.
— То есть он будет жить? — тихо спросил Архипов.
— Будет, — спокойно ответила Нина. — Только не трогаем пока ничего. Он сам вернётся, когда тело догонит сознание.
Она обернулась к Антону:
— Настрой таймер на цикл поддержания. Пусть капсула работает не в глубоком, а в щадящем режиме.
Антон молча кивнул и тут же начал колдовать над терминалом.
Громов ещё раз взглянул на спящего деда, потом на меня.
— Удивительная штука, — сказал он негромко. — Столько лет проспать — и вернуться вовремя, когда лекарство почти готово. Даже несмотря на наше вмешательство, всё получилось так, как он и планировал.
Дед лежал так спокойно, будто был частью не машины, а времени. Как будто время держало его за руку и говорило: «ещё чуть-чуть, подожди». И он слушался.
Я улыбнулся:
— Он просто ждал, когда город снова научится дышать.
Немного в стороне стоял Волгин. В глазах — слёзы. Он смотрел на капсулу долго, боясь моргнуть — вдруг всё исчезнет.
Потом вытер глаза, не стесняясь, и сказал еле слышно, одними губами:
— Добро пожаловать домой, Алексей.
А