Другие американцы - Лайла Лалами

– А ты, конечно, лучше знаешь, чем учительница?

– Я знаю свою дочь.

– У Сальмы не было проблем в начальной школе. Она была первой в классе.

– И у Норы нет проблем, Мариам.

– Если она будет и дальше молчать, ее оставят на второй год. Так сказала учительница.

– Не оставят. – Отец взъерошил мне волосы. – Нора, не молчи на уроках, хорошо?

Угроза учительницы, так выразительно пересказанная мамой, оставила в моей памяти неизгладимый след. Если я продолжу молчать, я останусь на второй год, а если я останусь на второй год, мне больше не придется встречаться каждый день с Бриттани Катлер и ее подружками. Так что я осталась в подготовительном классе еще на один год. Я снова учила алфавит и клятву верности, и в этот раз со мной училась Соня Мукерджи, такая же тихая девочка, как и я. Она тоже не вписывалась в коллектив одноклассников. К тому времени, как я перешла в следующий класс, у меня появилась подруга.

Тем не менее только в средней школе я нашла единомышленников – фанатов музыки. За два года до этого, заметив, что я часто говорю о музыке и о ярких цветах, отец записал меня на занятия по фортепиано к миссис Уинслоу – соседке, которая недавно вышла на пенсию и переехала в пустыню, а до этого много лет преподавала музыку в Университете Южной Калифорнии. И она объяснила, как называется моя способность видеть музыку. Синестезия[6]. И оказалось, что со мной все в порядке, что не только я таким образом воспринимаю звук, что многие музыканты ощущают музыку так же, как я. На прослушивании в школьный оркестр я сыграла менуэт соль мажор и сразу же получила место. Соню тоже взяли, она играла на флейте. В оркестр попали и другие хорошие ребята: Лили, Джереми, Мануэль и Джейми. Дети, которые спрашивали не «откуда ты?», а «на чем играешь?». На стене над столом учителя был прикреплен плакат, на котором большими буквами было написано: «Ты занимался вчера? Ты занимаешься сегодня? Ты будешь заниматься завтра?» Строгая дисциплина и долгие репетиции, которые устраивал учитель, сплотили нас. Не было даже особой необходимости разговаривать, нужно было просто играть.

Однажды наш джаз-банд пригласили выступить на летнем фестивале в Палм-Спрингс. На сцене за роялем я вспомнила совет учителя: «Притворись, что играешь для одного человека, тогда не будешь нервничать». Я взглянула на папу, который сидел в первом ряду, наклонив голову чуть в сторону, и ждал. Потом закрыла глаза и начала играть. Пальцы побежали по клавишам, и мне показалось, что я просто болтаю с другими ребятами из оркестра: окликаю Мануэля на барабанах, отвечаю на вопрос Лили, заданный бас-гитарой. Разговор между нами длился и длился, я так погрузилась в эту многоцветную беседу, что почти испугалась, услышав бурные аплодисменты. Помню, как счастлива я была в тот вечер.

И все же ощущение, что я не такая, как все, никогда полностью не покидало меня. Сложности обычно возникали, когда меня спрашивали, в какую церковь я хожу, или когда мама разговаривала со мной на школьной парковке, или когда учитель истории задавал вопрос о Ближнем Востоке, и все в классе поворачивались ко мне в ожидании ответа. Мучило меня еще и то, что родители теперь постоянно ссорились. Каждый раз, когда кто-то хлопал дверью или разбивал тарелку, я запиралась у себя в комнате и включала музыку. Я мечтала вырасти, поступить в колледж, сбежать из пустыни. «Вечно витаешь в облаках!» – упрекала меня мама.

Внезапно сильный аромат кофе, закипающего в кофеварке, ударил в нос, и я поняла, что сжимаю салфетку в руке и всем телом опираюсь на столешницу.

– Я не витаю в облаках, – объяснила я. – Просто мне кажется, что сегодня не стоит говорить о деньгах.

– Мы не о деньгах говорим, – возразила Сальма. – Мы говорим о ресторане баба[7], который был для него, как ты сама недавно заметила, очень важен.

– Я не об этом.

– О чем же тогда?

– Я ожидала от твоего мужа больше чуткости в сложившейся ситуации, вот и все.

– Он всего лишь хотел помочь.

В дверь позвонили, и я вздрогнула от неожиданности. Сальма пошла открывать, и браслеты на ее запястье ровно позвякивали, будто она отбивала ими ритм. Боль в груди нарастала, я аккуратно сложила салфетки на столе. Только приехала, и вот мы уже ссоримся. И зачем люди приходят так скоро, могли бы и подождать до похорон. Мне не хотелось снова и снова слушать историю, которую рассказывали заново каждому, кто приходил, о том, как во время вечерней пробежки школьная учительница наткнулась на моего отца, который лежал на тротуаре без сознания. Скорая приехала всего через несколько минут, но слишком поздно – он уже умер. Мне не хотелось, чтобы меня спрашивали, где я была, когда это случилась, как узнала об этом. Я устала пожимать руки друзьям сестры, устала слушать их приглушенные голоса. Через некоторое время я сбежала на террасу.

Когда я подходил к ее дому, входная дверь стояла открытой нараспашку. Изнутри доносились разговоры, некоторые из них на языке, звучавшем знакомо, но непонятном. У входа стояло в ряд несколько пар обуви, и я подумал, нужно ли и мне снимать ботинки – а вдруг ее вообще нет дома? В коридоре висели фотографии и среди них фото нашего школьного джаз-банда. Я вдруг понял, что никогда еще не бывал у нее дома и тем не менее все эти десять лет мое изображение висело здесь на стене.

В гостиной толпились незнакомые люди, они стояли отдельными группками и пили чай из малюсеньких синих стаканчиков. Ее мать сидела на диване и увлеченно беседовала со стариком в черном жилете и белой тюбетейке. На кухне зазвонил телефон. Кто-то крикнул, чтобы принесли воды и таблетку адвила. Было шумно и душно, я почувствовал себя не в своей тарелке. Я приехал прямо из полицейского участка и теперь сомневался, правильно ли поступил. И тут я увидел ее на террасе.

Я прошел через стеклянные двери и испытал огромное облегчение оттого, что выбрался из толпы. Было уже совсем темно, небо из синего стало черным. Вдоль деревянного забора светились в темноте, словно угли затухающего костра, пучки красной кастиллеи. Половицы скрипнули под моими ботинками.

– Нора, – окликнул я ее. Она обернулась на звук моего голоса.

Ее