Шпионская леска - Лен Дейтон

Я инстинктивно прижался к стене и выхватил из кармана пистолет, направив его на одного из них.

— Берни! Берни! Берни! — завопил Вернер так, что я вздрогнул.

И в тот же миг я почувствовал резкий удар по руке — Вернер выбил у меня пистолет.

— Что ты, Берни! Это же дети! Дети!

Парни со свистом и воплями пробежали мимо нас, они размахивали палками и смеялись. Очевидно, играли в какую-то игру, к которой мы с Вернером не имели ни малейшего отношения. Я поднял с тротуара пистолет и сунул его обратно в карман.

— Что-то нервы стали сдавать…

— У тебя слишком уж быстрая реакция. — Вернер постарался улыбнуться. — Ничего страшного, со мной тоже случается. — Однако во взгляде его читалось иное: он явно за меня беспокоился.

Машина стояла у тротуара. Я сел на заднее сиденье.

— Может, положишь пистолет в «бардачок»? — спросил Вернер.

— Нет! А вдруг мне пострелять захочется! — с излишней резкостью ответил я. Очень уж мне было не по душе, что Вернер нянчится со мной как с маленьким. Впрочем, я к этому уже почти привык и возражал сейчас скорее из упрямства.

Вернер пожал плечами и включил систему отопления — струя горячего воздуха ударила мне в лицо. С минуту мы сидели молча. Меня знобило, однако в машине с каждой секундой становилось все теплее, я постепенно согревался. Огромные серебристые хлопья мокрого снега бились о стекло, стекая на капот прохладными мутными ручейками… Вернер приехал за мной на красном «фольксвагене-гольфе», который взял напрокат — свой собственный новенький «БМВ» он отправил в ремонт. Вернер отъехал не сразу — он хотел для начала убедиться, что поблизости нет подозрительных машин. Потом отжал сцепление, резко набрал скорость, развернулся и помчался по пустынным улицам и переулкам в направлении Йоркштрассе, а оттуда — ко мне домой, в Крейцберг.

Сквозь снеговые облака пробивались первые лучи утренней зари. В этот хмурый и холодный зимний день небо так и не расщедрилось на яркие тона — берлинский рассвет был унылым и блеклым. Казалось, серый каменный город стесняется слишком ярких цветов.

Мое жилище находилось довольно далеко от той части Крейцберга, которую недавно застроили различными увеселительными заведениями, забегаловками и новенькими жилыми корпусами. Свежевыкрашенные двери этих домов всегда на запоре — добропорядочные обыватели пекутся о своей безопасности; зайти сюда может только свой, только хороший знакомый. Мой же дом — Крейцберг, 36 — вплотную примыкает к Стене; здесь, на задворках Западного Берлина, даже полицейские боятся ходить поодиночке — они опасливо озираются по сторонам, осторожно переступая через лежащих прямо на тротуаре пьяниц и кучи нечистот.

Мы проехали мимо обшарпанного дома, приютившего под своей крышей так называемые «предприятия альтернативного бизнеса»: магазинчик, торговавший сломанными велосипедами и рассадой, кооперативный детский сад, галерею феминистского искусства, марксистскую типографию, печатавшую главным образом различные воззвания.

На соседней улице женщина в национальной турецкой одежде что-то писала на стене дома, прыская краской из аэрозольного баллончика.

А на фасаде моего жилища были изображены два ангела, расстреливающие из пулеметов охваченную ужасом толпу, — монументальная фреска под названием «Избиение невинных», которой, увы, суждено было остаться незаконченной: художник, едва раздобыв деньги на краску, скончался от чрезмерной дозы наркотиков.

Желая убедиться, что в моей квартире — попасть ко мне можно было только через задний двор — не засели непрошеные гости, Вернер решил подняться вместе со мной.

— Не волнуйся, Вернер, — пытался я его успокоить, — ребятам из отдела меня здесь ни за что не отыскать. Да и едва ли в команде Фрэнка сыщется храбрец, который решился бы пойти в эту часть города в такое время…

— Осторожность нам не повредит, — перебил Вернер.

Откуда-то доносились звуки индийской музыки… Вернер осторожно открыл дверь и повернул выключатель. Под потолком загорелась тусклая лампочка; и ни люстры, ни абажура. Вернер внимательно осмотрел комнату: обои клочьями свисали со стен; возле окна помещалась кровать — вернее, то, что заменяло мне кровать: грязный матрас и не менее грязная простыня; на стене висел изодранный плакат — свинья в полицейской форме. С тех пор как я поселился в этой квартире, я почти ничего здесь не менял — не хотелось привлекать к себе лишнее внимание. Вот и жил в замызганной убогой комнатушке, с одной на нескольких соседей ванной комнатой и допотопным зловонным туалетом.

Индийская музыка смолкла.

— Надо бы подыскать тебе жилье поприличнее, Берни, — заметил Вернер. — По-твоему, от ребятишек из отдела можно скрываться только в такой вот вонючей дыре?

— Да по-моему, они давно уже забыли о моем существовании, Вернер. — Мне очень бы хотелось взглянуть на эту комнату глазами Вернера, хотя едва ли это было возможно: в отличие от него я с детства притерпелся к грязи, нищете, убожеству.

— Кто о тебе забыл? Отдел? Они же пытались арестовать тебя! — Я силился понять, о чем он сейчас думает, мой телохранитель, однако по выражению его лица понять это не сумел бы никто.

— Это было несколько недель назад. И потом, ты ведь знаешь, что им ничего не стоило засадить меня в тюрьму. Они же просто проигнорировали меня — как родители, закрывающие глаза на шалости ребенка. Кстати, я говорил тебе, что они до сих пор перечисляют жалованье на мой банковский счет?

— Да, ты говорил, — произнес Вернер, похоже несколько разочарованный. Возможно, ему даже нравилось думать, что я в бегах, и очень не хотелось в этом разубеждаться. — Знаешь, Берни, последнее слово все равно за ними…

— Им надо, чтобы я помалкивал и не попадался им на глаза. Что я и делаю.

— А не рано ли ты успокоился? Может быть, они специально затаились. Ждут, когда ты объявишься. Помнишь, ты говорил, что они злопамятны?

— Может, и говорил. Но сейчас я не в силах это обсуждать. Я очень устал, Вернер. И хочу выспаться.

Не успел я снять пальто, как в комнату вошел тощий как щепка юноша, смуглый, кареглазый, с изъеденным оспой лицом. Юноша был тамил, родом из Шри-Ланки. (В последние годы в Западном Берлине осело много выходцев с этого острова.) Целыми днями он спал, а по ночам бодрствовал, слушая на кассетнике в основном музыку своей родины.