"Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 - Леонардо Падура
– Кто-нибудь уже занимается установлением личности и местонахождения ребенка?
– Фальк занимается обзвоном и запускает всю эту машину, но дело непростое.
– Хм-м, ладно. А письмо?
– Давно пропало. Мать Йальти тогда прочитала его, но с тех пор не видела.
– Вот дерьмо! И как же отреагировал свежеиспеченный отец?
– Пришел в ярость. Мать призналась, что никогда не думала, что ее сын может быть таким, настолько сумасшедшим, совершенно утратившим рассудок. Она показала мне дырки, оставшиеся от шкафа с витриной, который он выдрал из стены и грохнул об пол в состоянии аффекта. Этот шкаф до сих пор стоит у нее в сарае, он обещал отремонтировать его, но не успел. Он пытался разыскать этого ребенка по всем каналам, какие только можно себе представить. В том числе прилетал в Копенгаген встречаться с двумя социальными работниками из Управления по делам семьи. Однако закон об усыновлении детей в нашей стране направлен в первую очередь на потребности ребенка, а не родителей. Тем более что у Йальти не было вообще никаких документов по этой части. Он выяснил, что это была девочка, что ее удочерила датская семья и что она проживает на территории Дании. Дальше продвинуться ему не удалось. Ему даже не сообщили дату рождения. Тогда он принялся названивать семейству Стендер.
– То есть Юлии?
– Не только. Он обрушил на Юлию, Кристиана и даже Уллу Стендер многочисленные запросы, отстаивая свои отцовские права. Он хотел, чтобы Юлия отправилась вместе с ним в Управление по делам семьи, чтобы они могли узнать о местонахождении их дочери. Он хотел отменить усыновление. Он был непреклонен.
– Как-то это не похоже на человека, о котором мы слышали ранее.
– Мать утверждает, что он действовал совершенно маниакально. Сидел ночами, копался в архивах Женевской конвенции в Интернете, строчил письма адвокатам, специализирующимся на семейном праве, и так далее, и тому подобное. Она переживала из-за него, но, по ее словам, не настолько, как когда он пребывал в депрессии. Теперь по крайней мере он что-то делал.
– И все-таки это кажется борьбой, в которой он был обречен на поражение. Я в том смысле, что – сколько сейчас дочери?
– На данный момент около четырех с половиной лет.
– То есть шансов отменить усыновление не слишком много. Сложно утверждать, что ребенку пойдет на благо, если его отнять у родителей, с которыми он живет с самого рождения.
– Зов крови, Йеппе, зов крови.
– Анетте, а ты-то что об этом знаешь?
– Ни шиша. Однако Йальти Патурссон, по-видимому, был убежден в том, что все вполне реализуемо, не хотел слышать никаких возражений, несмотря на то что Юлия умоляла его оставить эту затею. Мать показала мне письмо, которое Юлия написала ему тогда, в котором просит его отказаться от своей затеи если не ради нее, то хотя бы ради ребенка и себя самого. Мать убеждена, что письмо было написано под давлением. Естественно, я его сфотографировала. – Она показала на свой карман, где, догадался Йеппе, лежал ее смартфон.
– И что же, он ее послушал?
– Не знаю, можно ли так сказать. Через неделю он упал со скал Сумбы и погиб.
– Ну, это ведь тоже своего рода способ заставить прислушаться к себе, если хочешь показаться чуток жестковатым.
– По заверениям матери, абсолютно исключено, что он совершил самоубийство. Она говорит, местные копы глянули на антидепрессанты в туалетном шкафчике, и дело закрылось само собой. Она уверена, что его столкнули.
– Молчи, дай я угадаю!
– Ты правильно догадываешься. Кристиан Стендер столкнул. Ну что, возьмем его, пока он не вернулся домой, в сельскую идиллию? Поздравим его с тем, что он стал дедушкой? Поинтересуемся, может, он даст какие-то советы туристам, собирающимся на Фареры…
Йеппе вздохнул.
– Да, давай возьмем господина Стендера в оборот. Позвонишь?
*
Пациенты в мгновение ока сбегают из отделений Королевского госпиталя гораздо чаще, чем можно себе представить. Пребывание в больнице, в сущности, не отличается от сидения в открытой тюрьме; основным условием стационара является нахождение в своей палате. Особенно если лежать в отделении неотложной помощи. Однако, принимая во внимание более тысячи коек, распределенных по нескольким зданиям высотой до семнадцати этажей каждое, а также перегруженность персонала, никто не торопится начать поиски, когда какого-то пациента не оказывается на месте. Пациенты часто забывают поставить медперсонал в известность о прогулке или встрече. Большинство возвращаются в течение нескольких часов. Чаще всего никто и не догадывается об отлучке.
Иными словами, ни у кого не было времени помогать Эстер в поисках Грегерса.
Для начала она попробовала связаться с ним по стационарному телефону. Возможно, он улизнул домой, а она не заметила. Вполне было на него похоже – отправиться домой в знак протеста против какой-нибудь запрета. Запрета пить кофе, например. Но к телефону никто не подошел. Мобильного у Грегерса не было. Потому что – а кому ему звонить, как он говорил. Эстер постаралась успокоиться. Наверняка он вышел на улицу подышать свежим воздухом или еще зачем-нибудь. Но Эстер знала, что это не так.
Двумя днями ранее ему сделали коронарную ангиографию, в ходе которой подтвердилась необходимость расширения сузившейся коронарной артерии. Он пришел в ужас от этой мысли, перепугался, что эта процедура непременно убьет его. Так реагировать мог только человек, который никогда в жизни не болел. При этом он был абсолютно убежден в безошибочности действий врачей и не задавал вообще никаких вопросов относительно диагноза или курса лечения. Он бы ни за что не удрал от операции, и тем более никогда не отправился бы на прогулку – подвергаться воздействию солнечного света, опасностям уличного движения и другим неприятностям, которые могли пошатнуть его и без того хрупкое здоровье.
Эстер села в палате Грегерса у окна на колючий стул с шерстяной обивкой и стала ждать. Протерев рукавом стекло на часах «Картье», она, как всегда, подумала об отце. Двадцать минут. Если он не вернется через двадцать