Искатель, 2007 № 10 - Журнал «Искатель»

Она улыбнулась — очень милая оказалась улыбка, так улыбаются девушки в дорогих магазинах, отвечая на вопросы покупателей.

— Сганарель… — сказала она. — Это верно, старый Чокки действительно похож… Двери… Наверно, запирают, я не знаю точно, я-то ложусь рано, так что…

Она пожала плечами и отвернулась, считая, видимо, разговор законченным.

— Чокки, — повторил я, приблизившись еще на шаг, — значит, его зовут Чокки, я не спросил. Странное имя, так звали героя фантастической повести, автор был англичанином… как я помню.

Синьора Лючия все-таки сначала открыла дверь и лишь после этого посмотрела в мою сторону, отметив, конечно, что я еще на шаг сократил расстояние.

— Вы читали Уиндома?

Она спросила это, как кто-нибудь другой спросил бы: «Вы верите в полтергейст?»

— Мой любимый автор, — погрешив против истины, сообщил я.

Синьора Лючия спрятала ключ в сумочку и, положив ладонь на ручку двери, сказала:

— Мне больше нравился Воннегут.

— Почему-то, — кивнул я, — женщины обычно предпочитают Воннегута.

Она подумала несколько секунд, решала, наверно, стоит ли продолжать разговор или лучше все-таки укрыться за дверью.

— Это естественно, — сказала она. — Воннегут социален, а Уиндом скорее научен.

Странный это был разговор, если бы кто-то слышал его со стороны. Двое незнакомых людей в коридоре дешевого многоквартирного дома, впервые увидев друг друга…

— Ну нет! — воскликнул я, приблизившись еще на шаг. — Это Уиндом научен? «День триффидов»? Или «Кукушки…»

Тут я запнулся, потому что мои познания закончились — я решительно не мог вспомнить, где жили эти «кукушки», в каком-то английском городке, да, но как он назывался?

— «Кукушки Мейдвича», — подсказала синьора Лугетги. — Наука, конечно. Проблема взаимодействия цивилизаций.

Я не стал спорить — роман этот я читал даже в более раннем возрасте, чем «Чокки», даже название помнил не полностью. Нужно было или срочно искать другую тему, или…

— Вы, должно быть, писатель? — спросила синьора Лючия, все-таки распахнув дверь и уже переступив через порог. Означало ли это, что она приглашает меня войти следом или, напротив, дает понять: хватит, поговорили, оставьте меня в покое?

— Писатель? — искренне удивился я.

Если бы я сказал «да», то пришлось бы играть роль, к которой я готов не был — среди множества моих отрепетированных личностей не было личности писателя.

— Нет, синьорина, я не…

— Синьора.

— О, простите. Нет, я не писатель, хотя, бывает, сожалею, что не стал…

— Пробовали писать?

Видимо, в ней проснулся профессиональный интерес, она все еще стояла на пороге, но уже не в коридоре, а в комнате, и теперь от моего ответа зависело: захлопнется передо мной дверь или меня впустят внутрь.

— Кто не пробует в двадцать лет? — я неопределенно повел головой. — Ерунда, конечно. Нет, синьора, я стал психологом, это близко к писательскому ремеслу, но все же несколько иная профессия.

Психолога я из себя изображал уже раза три или четыре — правда, недолго.

— Кстати, если вы любите кофе, то у меня есть настоящий бразильский, — сказала синьора Лючия; на меня она вроде и не смотрела, а куда-то в сторону лифта, но я понимал, что краем глаза она меня сейчас внимательно изучает, пытаясь для себя решить, кто я такой и чего от нее хочу, ведь наверняка хочу чего-то?

Я помедлил некоторое время, хотя «да» готово было сорваться с моих губ даже раньше, чем она закончила фразу.

— Бразильский, — сказал я задумчиво, — это… Кстати, меня зовут Джузеппе Кампора.

Я обычно называю свое настоящее имя, если, конечно, нет особых причин его скрывать.

— А я Лючия Синимберги, — сообщила синьора Лугетти, войдя наконец в квартиру и жестом приглашая меня последовать за ней.

Квартира как квартира — моя не лучше и не хуже. Уюта, конечно, значительно больше, чем в моем холостяцком жилище — не здесь, понятно, а на улице Мастрояни, где я жил последние десять лет. Я сел на софу у журнального столика и, пока синьора Лугетти, предпочитавшая называть себя девичьей фамилией, готовила на кухне кофе, внимательно огляделся, пытаясь разобраться в том, что она за человек, каковы ее привычки, что она предпочитает в жизни.

— Итак, — сказала синьора Лючия, поставив на журнальный столик две огромные чашки с черным кофе, сахарницу с коричневым сахаром, лимон на блюдечке, нарезанный тонкими ломтиками, и тарелочку с маленькими и с виду очень аппетитными кексами. Поднос, на котором она все это принесла, синьора Лючия положила на пол, а сама села на пуфик, издавший недовольный фыркающий звук, — итак, вы только что переселились и решили познакомиться с соседями?

Я кивнул. В принципе, правильный вывод, если не считать, что до других соседей мне не было никакого дела.

Синьора Лючия положила в свою чашку три ложечки сахара, дольку лимона, потом, подумав, добавила еще ложечку и принялась размешивать так медленно, будто это был не кофе, а тягучий напиток — горячий шоколад, например.

— Знаете, — сказал я, отхлебнув из чашки (кофе оказался изумительным, и я взглядом показал свое восхищение), — у меня сложилось впечатление… чисто психологически, может, я ошибаюсь… что в этом доме собрались неудачники… ну, кто-то ушел от жены, например… у кого-то нет денег на более пристойное жилье… кому-то вообще плевать на жизненные удобства, лишь бы была крыша над головой… я с трудом представляю, чтобы человек успешный решил снять квартиру именно здесь…

— Вы считаете себя неудачником? — мягко спросила синьора Лючия, положив ногу на ногу, и я смущенно отвел взгляд.

— Я? В какой-то степени… Не то чтобы у меня не было средств снять жилье на бульваре Кампанья… но там… не знаю, как это объяснить… я бы чувствовал себя не в своей тарелке, если вы понимаете, что я хочу сказать…

— Может, и понимаю, — протянула синьора Лючия, а я быстро добавил:

— Я работаю с детьми, детская психология, это вроде бы сейчас популярно, но на самом деле власти относятся к нам, детским психологам, как к обслуге…

И я произнес проникновенную речь о бедах нынешней детской психологии — на прошлой неделе прочитал об этом большую статью в «Реппублике», да и раньше читал кое-что в популярных журналах. Синьора Лючия кивала, пила кофе, покачивала ногой, от которой я старательно, чтобы она это видела, отводил взгляд.

Выслушав меня, она помолчала и, как я и ожидал, начала рассказывать о себе, тут я сосредоточился, потому что из ее рассказа нужно было извлечь, как косточку из абрикоса, правдивую часть, оставив без внимания кожицу и аппетитную, но не пригодную для