Восьмое министерство - Константин Набутовский

Мы вместе провели сегодня целый день. Интересно, что она думает обо мне? Какое-никакое, но мнение за это время можно было составить. Не как о журналисте, не как о человеке, к которому её прикрепили по долгу службы, а как… как о просто человеке.

Я весь день ловил себя на том, что смотрел на неё не тогда, когда она говорит, а тогда, когда молчит. В паузах. Мне было интересно, что она думает, как иногда прячет взгляд, будто бы в себя. Это не было похоже на равнодушие. Скорее — на осторожность.

Меня немного тревожило, что я не понимал, как она меня восприняла. Не оттолкнул ли? Не показался ли слишком резким, слишком прямым, слишком чужим для её мира, где всё разложено по полкам?

А может, наоборот — именно это её и зацепило?

Она внимательная. Очень. Такие люди замечают всегда больше, но держат всё при себе.

Не знаю.

Антон. С ним проще. Мы тоже провели с ним целый день вместе. Но с ним-то как раз всё сложилось неожиданно легко: мне вообще показалось, что мы друг друга поняли почти сразу. Безо всякой притирки. Как будто знакомы давно.

А с Ниной… с Ниной — иначе. Там пока больше вопросов, чем ответов. Но почему-то это меня совсем не раздражало.

Да, она мне понравилась. Сразу понравилась. Но это не было как взрыв. Скорее… скорее это появилось где-то внутри позже, к концу дня. А такое чувство никогда не возникает случайно.

Ладно. Как говорится: утро вечера мудренее. И завтрашний день расставит всё по местам. А делать выводы на ночь лучше оставим ничего не понимающим в народной мудрости идиотам.

Ночь, кстати, сегодня показалась мне особенно тихой. Слишком тихой.

Тут, под куполом даже тишина была как звук, точно рассчитанный каким-то дотошным инженером: без скрипа, без шороха. А когда тишина слишком идеальная — она начинает звучать громче любого шума. Я лежал, смотрел в потолок и думал, что в этом городе и бессонница, наверное, нормирована. И я сейчас использую свою месячную норму. Или квартальную?

В полночь, как всегда, прогудел Глас Совести — металлический гул, прокатившийся по воздуху, будто предупреждение: «Не перегибай-ай-ай, Иннокентий-ий-ий!».

Я перевернулся на другой бок и пробормотал:

— А если я всё-таки перегну?..

Сон ушёл окончательно. Я сел, посмотрел на свою карточку, где аккуратным шрифтом светилась строчка: «Кофеин: суточная норма достигнута».

— Да пошли вы со своими нормами! Вот — банка кофе, вот — банка с сахаром. А вот — я, ужасно хотящий кофе. Сейчас. И плевать, что норма, — сказал я вслух, встал и включил чайник.

— Ну и кто мне запретит?! — крикнул я, задрав голову. Это был маленький бунт. Ничего героического, конечно. Но в этом городе любое «я сам» звучало как вызов.

В ответ — тишина.

— Молчание — знак согласия, — удовлетворённо сказал я, наливая закипевшую воду в чашку.

Через час я всё-таки заснул, несмотря на двойной кофе.

Проснулся с одним ясным решением: если в этом городе всё регулируется — от света до вздоха, — то кофе я буду пить по-своему. Не по нормам, не по карточке, не по расчёту плотности совести на литр воды. Просто потому что хочу. Принципиально, и точка!

Кухня блестела, как музей утилитаризма: ничего лишнего, всё строго и аскетично — ни малейшего намёка на творческий беспорядок. На полке стояли ряды одинаковых баночек с аккуратными этикетками вроде: «Завтрак: рацион 2, энергетическая норма: стандарт +».

Я, как и ночью, повторил всё в тех же пропорциях: две ложки кофе, две — сахара. Залил кипятком. Небеса не разверзлись. В душе — как будто взломал сейф. Я тихо рассмеялся, чтобы не вызвать у себя же чувство вины.

В дверь позвонили. Я открыл — на пороге стояла Нина: тот же серый форменный костюм, волосы убраны идеально, косметики, которая ей, впрочем, была и не нужна — почти ноль. Служебная аккуратность в чистом виде. В глазах — немой вопрос: «Всё нормально?»

— Доброе утро, — сказала она ровно.

— Доброе, — ответил я и, не удержавшись, добавил: — А кофе у вас тут по талонам?

Она улыбнулась почти незаметно, как будто это была программа: «На данную реплику рекомендована улыбка пункт 4.1».

— Рационы, — объяснила она. — Для поддержания баланса. Нормативы. Для здоровья.

Я взял чашку, сделал большой глоток. Она ничего не сказала: скорее всего, просто не подумала, что я пью уже четвёртую чашку за сутки при норме — две.

Уже в машине, по дороге в редакцию, я сказал:

— Нина, представьте: у вас есть железный свод правил, чтобы люди не ссорились, не обижались, не унывали. И вы им это даёте — ровно по норме. А если кто-то захочет поссориться? Или обидеться? Или, не приведи Господь, посмеяться до слёз? Вы что, их лишаете права на жизнь?

Она посмотрела на меня, словно оценивая, опасен ли я как вирус, или просто тихий ненормальный. Вирус, конечно, громко сказано. Максимум — раздражитель. Но средней устойчивости.

— Мы не лишаем, — терпеливо ответила она. — Мы минимизируем вред. У нас есть алгоритмы, исследования. Если человек получает больше стимулов, чем положено, баланс нарушается. А баланс — это безопасность.

— Баланс, — повторил я. — Снова этот ваш пресловутый баланс. Это когда все одинаково скучны? Или, когда никто не дышит полной грудью?

Она вздохнула, и в этом вздохе впервые я услышал что-то человеческое.

— Здесь безопасно, — сказала она мягче. — Безопасно и гармонично.

Я смотрел в окно: город проплывал мимо — ровные ряды деревьев, люди, движущиеся как по нотам.

— Я не собираюсь взрывать купол, — ответил я. — Просто хочу чашку кофе, потому что ночью спал плохо, а я хочу думать ясно. Разве это преступление?

Она открыла рот, хотела возразить, потом закрыла и улыбнулась — уже не служебно, а по-человечески, как будто поняла, что наша маленькая ссора — не про кофе вообще.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ваше дело. Вам простительно пока, всё-таки — «не наш». Но помните: у нас везде камеры и датчики.

Я чуть не сказал: «А в душе тоже?» — но вовремя прикусил язык. Надо же сохранять хотя бы иллюзию