Шпионская леска - Лен Дейтон

Len Deighton

Spy Line

A Novel

Глава 1

— Слышал последнюю шутку? — Руди Клейндорф пытался перекричать звуки пианино. — Гласность преодолевает Берлинскую стену… с «Калашниковым» за пазухой. — По-английски он говорил с сильным американским акцентом.

Слава Богу, Клейндорф предупредил, что собирается пошутить, — а то я бы не рассмеялся. Эту хохму я уже, во-первых, где-то слышал, а потом, бедняга Клейндорф никогда не мог хорошо рассказать даже очень смешной анекдот.

Вынув сигару изо рта, он пустил несколько колец дыма и пепел стряхнул в пепельницу. Вообще-то помещение, в котором мы находились, чем-то напоминало мне эту самую видавшую виды пепельницу… Кольца дыма, поплавав под потолком, почему-то спустились вниз, обвившись серыми змеями вокруг головы Руди.

Я долго смеялся, делая вид, что шуточка мне понравилась. Это явно воодушевило Клейндорфа, и он решил продолжить.

— Все хорошенькие лица одинаково хороши, а уродливые уродливы каждое по-своему, — изрек он.

— Ну, это ты загнул: Толстой такого сроду не говорил! — рассмеялся я. Если уж мне нужно вытянуть из собеседника информацию, я готов был подыгрывать ему как угодно.

— Говорил, говорил! Как сейчас помню: сидит за этой вот стойкой и говорит!

Поглощенный созерцанием пяти высокорослых длинноногих танцовщиц, которые с трудом помещались на крохотной сцене, Руди лишь изредка оборачивался ко мне, — оценивая, какое впечатление производят его шутки. У меня была прекрасная возможность разглядеть этого человека. Я подумал, что Рудольф Клейндорф — или, как называли его за глаза, «Гроссе Клейнер»[1] — являл собой лучшую иллюстрацию к своей последней шуточке: если танцующие девицы, с одинаково застывшими на губах улыбками и выпученными глазками, различались только цветом колготок и прическами, то Руди, обладатель огромного мясистого носа, густых бровей и чудовищных мешков под глазами, отличался особой неповторимостью — такого человека ни с кем не спутаешь. Казалось, его лицо жило своей обособленной жизнью, успев сменить за свое долгое пребывание в этом мире не одно туловище…

Я взглянул на часы: начало четвертого утра. Господи, скорее помыться, переодеться — кажется, давненько мне не удавалось ни то, ни другое.

— Я устал, — промямлил я. — Ужасно хочется спать.

Клейндорф вынул изо рта сигару, выпустил очередную порцию дыма и громко крикнул, обращаясь явно не ко мне:

— Переходим к «Песне под дождем»!

Пианист резко оборвал мелодию, танцовщицы тут же уселись на краешек сцены, переводя дух, тела лоснились от пота, и девушки чем-то напоминали пластмассовых кукол.

— Ну и работенка у меня! — вздохнул Руди. — Скоро утро, а я все пашу и пашу! Четвертый час! — Он взглянул на свой золотой «ролекс».

Руди слыл человеком с тяжелым характером. Все знали, что он неуравновешен, быстро выходит из себя и в гневе способен натворить массу глупостей.

Я огляделся. «Вавилон» являл собой мрачное зрелище: люстры уже были погашены, в воздухе висел удушливый запах пота, дешевой косметики, раскисших окурков и пролитого спиртного — весьма типичная для подобных заведений атмосфера. Бар, стеклянные полки которого заставлены выпивкой на любой вкус, был закрыт, и последние клиенты разбрелись по другим питейным заведениям — благо все бары Берлина закрываются одновременно в этот поздний (а может, ранний) час. Сырость и холод пронизывали насквозь. В стены подвала, где разместился «Вавилон», в войну были встроены дополнительные несущие стальные балки — подвал служил и бомбоубежищем… Война отошла в прошлое, но сырость и холод продолжали царить здесь как напоминание о том времени. Всего в двух кварталах, на Потсдамерштрассе, в одном из таких же подвалов-бомбоубежищ долгие годы выращивали на продажу шампиньоны. Возможно, владельцы этой импровизированной фермы и стали бы с годами миллионерами, но министерство здравоохранения вдруг наложило вето на продажу грибов…

Каждую ночь, перед самым закрытием, в «Вавилоне» устраивали «карнавальный финал» — на столах еще стояли бумажные кораблики, под потолком качались воздушные шары, некоторые лопались и валялись под ногами, пол был устлан подставками из-под пива, обрывками счетов и прочим мусором. Никто не спешил навести порядок — впереди уйма времени, ведь «Вавилон» открывал свои двери для посетителей поздно вечером.

— Послушай, Руди, а почему вы не репетируете днем? — спросил я. Даже я, знакомый с ним едва ли не с детства, не осмеливался называть его в глаза фамильярным «Гроссе».

Руди поморщился.

— Эти красотки, видишь ли, днем работают, вот и приходится возиться с ними в такое время.

По его произношению сразу было ясно, что Руди — немец. Сколь безупречным ни казался сначала его английский, угадывалось происхождение этого человека. Говорил Руди с хрипотцой, и это выдавало в нем поклонника гаванских сигар, причем не ординарных, а как минимум шестилетней выдержки.

— Работают? — переспросил я.

Руди махнул рукой:

— Да-да, работают. Надо же зарабатывать на жизнь.

— А ты не думаешь, что завтра у них вдруг иссякнут силенки?

— У них должны быть силы. А ты боишься, что одна из этих куколок заснет прямо на сцене?

— Побаиваюсь.

Я снова взглянул на танцовщиц. Да, конечно, они довольно симпатичны, но возраст… Кое-кому явно перевалило за тридцать. Откуда же прыть танцевать до полуночи после рабочего дня?

Пианист нашел наконец нужные ноты — пальцы его пробежались по клавиатуре, и зазвучала знакомая мелодия. Танцовщицы снова изобразили на личиках дежурные улыбочки и продолжили репетировать. Клейндорф глубоко затянулся своей сигарой. Никто не знал, сколько лет этому человеку. Скорее всего, Руди давно разменял шестой десяток. Впрочем, преклонный возраст не слишком огорчал Гроссе — в его распоряжении всегда был туго набитый кошелек, красивая женщина, одежда из самых дорогих берлинских магазинов, у входа в «Вавилон» его поджидал роскошный «мазерати-гибли» (с объемом двигателя 4,9 литра!). По сути, антикварная машина, которую он собрал заново. Результаты «капитального ремонта» говорили сами за себя — на дорогах Западной Германии «мазерати» разгонялся до ста семидесяти миль в час. Вот уже много лет я всячески намекал Руди, что мне очень хочется посидеть за баранкой его красавца — увы, старый лис делал вид, что не понимает моих намеков.

Поговаривали, что