Лето в Российской империи - Женя Гравис
Аверин покачал головой. А ведь этот тип прав. Сколько их, безымянных, бесправных, томится в плену вот у таких ублюдков? Неудивительно, что их деревни так тщательно скрыты: что хорошего они видели от окружающего мира? Разве что в скитах да монастырях их не обижают.
– Что с Тойво вышло? – нейтральным тоном спросил он, хотя злость внутри закипала все сильнее.
– А, – рассмеялся Сергиенко, – а это, похоже, и было началом провала. Эти идиоты сказали мне, что русалка к Валааму прибилась и такое, мол, бывает: при монастырях да скитах их кормят, одежду дают. А у них там как раз есть парень-должник. Он-то ее в наши сети и приведет.
– Тойво?
– Да. Но оказалось, что долги возвращать этот парень не собирается. Уж не знаю, пугали они его или еще что, только бросился он от них в воду, да и утонул. Но узнал я об этом уже в Сортавале. Отступать было поздно. Я им так и сказал: пусть выкручиваются как хотят, русалку в смерти парня обвинят или еще что, но чтобы к закату она была у меня на катере.
– Вот прямо так – на служебный катер похищенную женщину? Ну вы и наглец.
– А что делать? – Колдун махнул здоровой рукой. – Когда другой искать? Да и так даже лучше вышло. Полицейские катера, как и рыбнадзор, для обычных людей невидимки. Шныряют по своим делам, кто на них внимание обращает? А людей я матросами поставил проверенных, неболтливых. Они бы тоже свою долю получили.
– Получат, не сомневайтесь. Что дальше было?
– А что дальше? Загнали они ее в воду. Я хотел Путами прямо из Ладоги ее взять, место мелкое, до дна достану, но она облегчила мне труд: сама на берег вылезла, да еще и с младенцем. И я подумал, что так даже лучше, не надо ни на цепь сажать, ни бить. Сделает что скажу.
– А потом? – спросил Аверин. – Что вы с ней собирались делать потом? И с ребенком?
– Не знаю. – Сергиенко отмахнулся. – Шуму эти придурки понаделали, конечно.
Аверин внимательно посмотрел на него, но промолчал. Все и так было ясно. Планировал этот человек поймать дикую русалку для своих нужд и, может, и вправду потом отпустить ее на волю – кому она расскажет? Но, скорее всего, жадность взяла бы свое, и одним «кладом» Сергиенко бы не ограничился. Думать, какая участь ждала бы Марину, не хотелось совершенно.
В салоне внезапно появился Кузя.
– Мне водка нужна или что-то такое, – сказал он. – Матушка Ефросинья сказала, что на катере должна быть, всегда бывает.
Надо же. Не «бабуля» и даже не «старая графиня», а «матушка». Аверин усмехнулся и посмотрел на дива с недоумением:
– А зачем ей?
– Да не пить, не пить! – замахал руками Кузя. – Ноги растереть. Ей и Марине. Сказала, надо так.
– Надо так надо. – Аверин пожал плечами и повернулся к Сергиенко: – Где?
– Там. – Он указал на висевший на стене ящик с дверцей.
Кузя открыл его и достал початую бутылку десятилетнего Remy Martin.
– Ого. Да, прямо погрязли вы в нищете, как я вижу. Кузя, не жалей. Ноги моей бабушки и Марины этого достойны.
Кузя ушел. Аверин тоже хотел было выйти следом, на палубу, но решил, что оставлять задержанного без присмотра все же не стоит. Вдруг выпрыгнет в воду, кто его знает.
Тот некоторое время смотрел на пустой буфет, где, кроме бутылки, стояли еще два бокала, лежали шоколадные конфеты и лимон, а потом повернулся и спросил:
– Я могу узнать, где прокололся? Как вы вообще меня вычислили, да еще так точно? Как догадались про Путсаари? Люди и дивы из скита ведь там все обыскали…
– …и вы решили, что именно там спрятать вашу пленницу – отличная идея? Там, где искали, снова искать не будут? В этом вы и прокололись. Вы случайно проболтались, что «видели катер скита». Да вот только они с Валаама на Путсаари пошли, а вы пришли после них часа через два. И хоть из Сортавалы вы вышли, хоть из Олонца, пересечься с ними ну никак не могли. Разве что видели их как раз у Путсаари. И тут-то и возник самый первый вопрос: а что, собственно, вы там делали?
С губ колдуна сорвался смешок.
– Шел к шхерам. Там у меня фургон был приготовлен, чтобы русалку перевезти. У меня и вольер есть на Онеге. Я не собирался ее мучить, я ж не живодер, хорошо подготовился. До сумерек мы просто круги нарезали подальше от шума и посторонних глаз. А как темнеть начало, пошли к берегу, без огней. Проходили мимо Путсаари, и я увидел: заладожские в залив острова заходят, значит, ищут, скорее всего, с дивами. Матушка Ефросинья – весьма въедливая бабуля. И тут мне мысль в голову и пришла: дождаться, когда они остров обыщут, и там русалку пока спрятать. Они же небось потом за берег примутся. Да и наш катер наверняка кто-то видел. Надо было это как-то объяснить. Пришлось дождаться, когда они уйдут, высадить девку с малым и идти обратно на Валаам, вроде как нам позвонили. Встретил вас и, болван, проболтался.
– Ничего. Если вас это утешит, подручные ваши тоже болтливы оказались. Хвастали направо и налево, что покрывает их «большая шишка». А кто у нас тут самая «большая шишка»? Вы, Павел Алексеевич. Знаете, сначала вы мне даже понравились. С таким знанием дела рассказывали о скитах в войну и о Дороге жизни. Хм… ваш отец не там ли воевал?
– Там… – Лицо колдуна перекосило, как от боли. – Командовал береговой батареей возле Осиновецкого маяка…
Аверин молча поднялся. Говорить с этим человеком ему больше не хотелось. Пусть его дальше допрашивают коллеги. Этот… как его… Арканов? Надо будет прямо из скита ему и позвонить. Наверняка в Управлении не в курсе делишек своего старшего следователя, даже дива своего он в городе оставлял, в преступления не впутывал.
Аверин вышел на палубу, и сырой, но еще теплый ладожский ветер ударил ему в лицо. Кузя сидел в рубке с суровым видом, заложив ногу за ногу, и приглядывал за рулевым. Рядом, прямо на полу, скорчился матрос, и вид у него был унылый.
А на корме, на банке, сидели,